– Погоди! – грозился он келарю. – Будет тебе потеха, Азарьюшка. Вспомнишь ты бельца Иудку при монастырской портомойне.
Падая на нары в своей келье, Иудка горько плакал и истово молился, чтобы скорее пришла весна и срок его послушания, положенный ему Никанором, закончился. Выглядывая в узкое оконце кельи, Иудка долго и пристально вглядывался в темный горизонт Белого моря – не покажутся ли на нем вновь белые паруса ладей? Но в ответ на его чаяния северный ветер, словно насмехаясь, еще больше застилал небо снежной пургой и вьюгой, скрывая от Иудкиных глаз и сам горизонт, и заснеженную пристань.
Ближе к весне келарь оставил Иудку в покое, прекратив заглядывать в портомойню и интересоваться, как работает в портомойне новый работник. Весна обнажила фундамент крепостных стен и башен монастыря, и у келаря Азарии забот хватало без Иудки.
С моря начал сходить лед, и к монастырской пристани потянулись одинокие карбасы поморов. Нужно было спешить, пока воевода Мещеринов, зимовавший в поморском селении Кемь, вновь не поднял паруса ладей к острову.
С острова Анзер в обитель вернулись несколько монахов по хозяйственным заботам. Никанор душевно принял их в своей ризнице, между делом рассказывая, как монахи в монастыре пережили зиму. Не забыл архимандрит поведать и о летней осаде монастыря. Отшельники согласно кивали в ответ головами и постоянно крестились, понимая, какие испытания пришлось вынести инокам.
Зосим, едва заметив отшельников на монастырском подворье, расплылся в улыбке. Он тут же поспешил к братии, заключив каждого из них в свои крепкие объятия. Енакие и Симона были особенно рады встрече с великаном.
Меж ними тремя связался незримый клубок дружбы, и связующим клубком этой дружбы являлся преподобный Елеазар. Каждый из них почитал преподобного Елеазара если не святым, то уж точно близко к этому. Знали о том и остальные монахи, потому архимандрит Никанор в трапезной усаживал Симону и Енакие подле себя и долго интересовался о положении дел в скиту.
Через седмицу пришел баркас с поморами, в числе которых был и мальчонка Макарка. За зиму Макарка подрос и возмужал. Рыжая копна волос и веснушки уже совсем не смущали парня.
Получив у Никанора благословение, Макарка твердо заявил, что останется летом при монастыре держать осаду, коли такая вновь случится. Отец парня объяснил архимандриту, что на большой земле царские слуги устроили за парнем целую охоту. В Кемь явился царский боярин Федор Ртищев и заявил, что ему нужен рыжеволосый поморский мальчишка Макарка. За Макарку того царь дает мешок золотых рублевиков размером с кулак.
Немало охотничков нашлось до дармового царского золота. Отец спрятал Макарку на своем карбасе, а после и вовсе увез к тетке в другое селение. Вскоре и туда пожаловали царские слуги. На семейном совете решили, что есть только одно место, где можно укрыться, это Соловецкий монастырь, волей Царицы Небесной еще остающийся свободным от царской власти. Про тайный лаз в стене Макарка не поведал ни отцу, ни архимандриту.
Прибытие Макарки обрадовало Иудку. Послушник просто извел себя мыслями, как набиться к этому поморскому парню в дружки. Пока царский воевода не пришел, Макарка ходил в монастырь, как и все монахи, через ворота.
Слухи и разговоры о том, что воевода Мещеринов весной вновь собирается на Соловецкий остров, звенели из каждого котелка. Зимой в Кемь приходил санный обоз из Москвы. Привезли несколько пушек, ядра и порох. Подошла и сотня стрельцов.
Зимой люди Мещеринова готовили припасы. Солили мясо, укладывая его в бочки. Свозили муку в особую избу. Многие дворы в Кеми превратились в литейные мастерские. Стрельцы прямо в рыбачьих избах выливали в формах свинцовые пули, ремонтировали ружья.
На другом берегу Белого моря монахи Соловецкой обители тоже не сидели сложа руки. Кобылами таскали спиленные стволы деревьев на монастырский двор. Возили большими бочками пресную воду для хозяйственных нужд. Кто посмелей, собирались в рыбацкие ватаги и на карбасах уходили вдоль берега на рыбный лов.
Почуяв весну, шведы потянулись на воздух. За зиму они совсем упали духом, несмотря на жалованье, что принес капитан Янсен. Улучшить самочувствие и вернуть силы могли только хозяйственные работы на свежем воздухе и обильная еда. Истощавшие за зиму шведы гурьбой вылезли из своей казармы и, щурясь на солнце, стали подбадривать друг друга легкими тычками в спину и плечи.
Заметив их баловство, Никанор грозно цыкнул, на что келарь Азария подхватил с крыльца топор и, подозвав шведского капитана, строго заявил:
– Монастырь не место для шуток и прибауток. Вот вам послушание: будете мне дрова рубить!
Поначалу Янсен опешил, но, заметив суровый взгляд Никанора, сжал топорище обеими руками. Шведы по весне ждали шхуну, чтобы отправиться на родину. Но шхуна не пришла, как условились ее капитан и Янсен. Капитан шхуны, прознав об осаде обители и ярости русского царя на мятежную обитель, предпочел не рисковать привилегиями, что выдали ему в Иноземном приказе Московского двора царя Алексея Михайловича. Приказом уже много лет заправлял боярин Морозов.
Усилия Иудки подружиться с Макаркой были сразу отторгнуты юным помором. Макарка больше стремился находиться возле шведов, узнавая у тех, как следует обращаться с оружием, как ухаживать за ним. Капитан Янсен обещал парню, как выдастся свободное время, научить стрелять из мушкета и пистоля. Другой швед обещал Макарке научить владеть саблей и рапирой. В качестве ответного жеста парень честно пообещал им после каждого выхода в море приносить хорошую свежую семгу, которую шведы могут сами зажарить на очаге без участия в том монастырской поварни. На том шведы и Макарка ударили по рукам.
Никанор, довольный усердием Макара к освоению воинской науки, отвел ему келью рядом со шведской казармой. Парень стал постоянно пропадать у шведов – то на стенах, то в окопе у северной стены. Поведение Макарки злило и раздражало Иудку. Поначалу послушник пытался тайно следить за Макаркой в надежде, что тот приведет его к тайному лазу, но после плюнул и решил, что все само собой образуется, когда прибудет Мещеринов.
Жизнь в раннюю весну в Соловецком монастыре текла неторопливо, но с толком. Занимаясь обычными монашескими делами, никто не торопился. Не было