Если смотреть с горных гряд, окружающих Ца-Батой, то Юрт-Корт казался едва приметной шишечкой. Над домиками же Ца-Батоя он возвышался горделиво и с достоинством нес звание «Голова Аула».
С бьющимся сердцем, но степенно, как и положено учителю, вошел Руслан в темный и очень прохладный после уличного солнцепека коридор интерната. В открытых настежь классах было пусто. Уроки кончились; наверное, девчонки на прогулке. Неужели ушла и Зара?
Из кабинета директора доносился неторопливый, торжественный голос. Руслан прислушался. Директор Ширва́ни читал стихи. Самому себе он их читает, что ли? Учительским слухом Руслан почувствовал, что там есть и слушатели. Руслан нерешительно приоткрыл дверь. Кабинет директора был битком набит ученицами. Две первоклассницы сидели у Ширвани на коленях, а еще две — на коленях у Зары, обхватив руками ее шею.
Ширвани читал детям какую-то стихотворную сказку, кивая в такт строкам головой. Увидев Руслана, он кивнул головой чуть сильнее, что могло означать «садись и ты». Слегка потеснив малышку, которая широко открытыми глазами смотрела в окно и слушала завороженно, Руслан присел на краешек стула.
Когда сказка закончилась, Ширвани выслушал, зачем пришел Руслан, и сказал торжественно, будто произносил слово из своего стихотворения:
— Зара.
Она молча взяла связку ключей, которые Ширвани доверял во всем интернате лишь ей. Ширвани привык, что девушка понимает его без слов, достаточно сказать «Зара».
— Зара, — остановил ее Ширвани, вставая.
— Мы с Русланом справимся вдвоем! — запротестовала было Зара.
Но Ширвани захотел помогать сам, потому что девушке незачем таскать тяжести.
Этот пожилой человек в длинном парусиновом кителе славился в Ца-Батое неторопливостью и на редкость ровным нравом. Он незлобиво принимал любую шутку, а ведь острые на язык цабатоевцы не прочь были прокатиться насчет его должности. Ну дело ли для мужчины заведовать женским учреждением? «Сидит там, как курица на яйцах…» — «Нет, он не яйца высиживает, а уже выращивает будущих курочек», — поправляли другие. Были и такие, что допытывались у Ширвани, сам ли он меняет штанишки детишкам или есть в штате специальный человек. В ответ Ширвани удрученно вздыхал и вопрошал: «Почему бог дал маленькому Ца-Батою такое большое количество неразумных людей?»
Ширвани встал из-за стола, держа в руках за кожаные ремешки свои галоши, дошел с ними до кладовой. Вместе с Русланом он донес до порога школы тяжелую, большую крышку стола. Прежде чем нести крышку дальше, директор надел на свои мягкие ичиги галоши, аккуратно застегнул ремешки. Зара бросила на Руслана смеющийся взгляд, улыбнулся и он, потому что знал историю этих галош. Раньше Ширвани ходил в тяжелых альпинистских ботинках. Весной, в грязь, его остановила у входа Зара, велела разуться и вымыла ему ботинки, а стоявшим рядом малышам строго наказала: «Вот вам корытце. И чтоб ни одна из вас больше не входила в интернат, не вымыв обуви. А то тяжело уборщице держать коридор и классы в чистоте…» — «Это называется: «Отругай свою дочь, но так, чтобы и сноха слышала», — с грустью принял реплику Зары в свой адрес Ширвани.
С тех пор он завел себе ичиги с галошами.
Цабатоевцы обрадовались новому поводу пошутить и сказали директору:
«Ну, ты теперь у нас второй Сяльмирза! Разбогатеем — купим тебе папаху за двести рублей. Будешь нашим девочкам читать нараспев Коран вместо своих стихов! Первое женское медресе́ [20] в истории, медресе-интернат!»
Назло острякам Ширвани стал ходить в ичигах с галошами и летом.
…Он помог Руслану вынести стол под навес, потом снял у входа в школу галоши и пошел в кабинет читать детям свою новую сказку — «Когда Гурс бывает злым, когда Гурс бывает добрым».
Помогая Руслану установить стол, Зара рассказывала об интернатских новостях.
Первая и самая радостная для Зары, для всего интерната: покупают телевизор! Деньги дал колхоз, это еще в бытность Артагана председателем.
— Сначала Артаган отказал нашему директору, — вспоминала сейчас Зара. — Тогда пошла к председателю я. Ведь Ширвани не умеет ничего требовать. Он добрый и всем верит. Артаган и мне сказал, что нет денег, а потом спросил, кто я. Ответила: комсорг интерната. Спрашивает, какие передачи хотелось бы девочкам видеть. Говорю: «Про Москву». Он молчит, улыбается себе таинственно. Тогда я решилась и сказала: «Верно, что ты сам, дада, учителем был когда-то?» Он поинтересовался, чья же я такая. «А-а, бывал я в вашем ущелье, в вашем ауле. И родителей твоих знаю. Чистые люди. Но они старики, а мы, старики, привыкли по старым тропкам шагать. Не бойся новых тропок, девочка. Чьи-то ноги должны их первыми прокладывать».
— Наверное, легко тебе было с ним разговаривать?
— Доброе у него лицо… Скажет — и глянет тебе в глаза, в самую душу. И у него в глазах все сразу видно, понимаешь? Ты прав: удивительно легко с ним…
— Ой, Зара, как я люблю вот таких стариков! Недаром про них у нас в народе говорят: «Со старым — стар, с малым — мал!» Ну, и что, Артаган сразу дал деньги?
— Даже не пообещал. Я так расстроилась… А деньги, оказывается, нам колхоз перечислил в тот же день! Ширвани в секрете держал, чтобы мы не приставали, пока он в городе облюбует телевизор…
Вторая новость была такой, что ввергла Руслана в уныние. Зара в этом году не поедет в институт, а останется после десятилетки воспитательницей в интернате. Ширвани уговорил уже и родителей Зары.
После этих слов Руслан выпустил вдруг крышку стола и придавил ею свой палец. Он застыл с опечаленным лицом, машинально покусывая палец.
— А тебе скоро ехать на экзамены? — вскинула голову Зара. — Я буду очень жалеть, если ты снова не попадешь в институт…
В ее глазах Руслан увидел не только обычную лучистую улыбку, не только участие. Ему почудилась во взгляде девушки грусть предстоящей разлуки. Зара, не шевелясь, полуприкрыла свои большие глаза ресницами, и Руслану почему-то вспомнились длинные ветви ив, свисающие над лазоревым потоком весеннего Гурса.
— Нет, Зара, — ответил Руслан, — я… я не смогу уехать в город в этом году, если ты… если ты останешься здесь. Я лучше поступлю пока на заочный…
Как-то весной, рано утром, когда Гурс был мелок и чист, а его белоснежное каменное ложе свободно от воды, Руслан любовался подобранной здесь плиткой. Она была вымыта вчерашним дождем и сияла нежно-матовой белизной. Первый луч солнца, выглянувшего из-за хребта, скользнул по ней, и Руслану показалось на миг, что на нежно-матовой белизне вспыхнул легкий румянец зари.
Так же вот и теперь такой же румянец, такой