Едва опамятовался Усман от школьных тетрадок, Артаган вынес решение правления: отстранить Усмана от должности, если он не поступит заочником в институт.
А вскоре после того, как разъяренный Усман вдребезги и очень толково раскритиковал правление и лично председателя за упущения в работе, Артаган выдвинул его в свои заместители. Тут Усман развернулся было вовсю, но Артаган натянул вожжи, потому что его ученик был скоропалителен в решениях. Он лез делать многое и за председателя, да не всегда впопад и обижался, если осаживали.
«Э-э, мальчик, — говаривал ему с усмешкой Артаган, — слишком быстро бежавшая вода до моря так и не добежала. Приглядывайся к делу, прислушивайся к людям. Народ никогда не даст ошибиться…»
В какой-то момент в Усмане произошла неожиданная, но долго назревавшая перемена. Усман стал более степенным в суждениях, осмотрительным в делах, не спешил со своим словом, пока не выслушает чужое. «Созрел парень!» — решили одни. «Сник, опустил крылья, — заключил кое-кто. — Этот ведь не из таких, которые могут быть пристяжной лошадкой». «Тут и то, и другое, — подумал Артаган про себя. — С одной стороны, чувство ответственности появилось, а с другой — парень и в самом деле закиснет, если не дать ему смелого полета. Хорошо он махнет крылом, если бы ему простор сейчас открыть!»
И вот пришло время выпустить в полный полет. Удержится ли орленок в воздухе? Не расшибется ли о камни? Не ринется ли назад трусливо к гнезду?
Нет, не похоже, что струсит. Ишь как уверенно разложил локти на столе, будто бы вырос на этом месте. В трубку: «Я председатель». Артаган усмехнулся в душе: «Это он думает, что хорошо сдерзил мне. По-прежнему, по-мальчишески. На людях стал со мной почтительнее, а когда наедине, втягивает голову в плечи, сутулится и становится похожим на бычка, разгоняющегося для драки. Что-то рано он стал сутулиться, и седой волосок на виске сверкает. Нелегкую ношу я на тебя взвалил, мальчик, трудные мы люди и своенравные — цабатоевцы. Но я же верю в тебя, в твою честность, в твое хорошее упрямство…»
— Помнишь, как ты кричал: «Куда ни кинусь — везде ты передо мной»? — усмехнулся Артаган. — Больше уже не придется тебе такое говорить.
Усман сдвинул к переносице брови, давая понять, что и не подумает расчувствоваться, но вдруг спросил:
— Ты будешь мне первое время помогать? Ты должен, хотя я, конечно, могу и сам справиться… — Усман втянул голову в плечи и набычился.
— Я помогу тебе в одном, товарищ председатель, — сказал после раздумья Артаган. — Я построю дорогу.
— Эх! — яростно почесал в затылке Усман. — Чует мое сердце, что и тут я не избавлюсь от тебя… Ведь эта дорога — опять же и она на плечи колхоза ляжет. Разве не так? Пользы от нее хозяйству еще неизвестно, сколько будет, а людей-то она от производства отвлечет! Легко ли колхознику: на плантации или на ферме работать надо, у себя в огороде покопаться надо, а теперь еще и в гости к этому проклятому Гурсу с лопатой иди!
Артаган прикрыл веками глаза, вздохнул так, что вздрогнули крылья его тонкого, точеного, с крутой красивой горбинкой носа. «Кажется, рассердился», — пожалел о своих словах новый председатель.
— Стройка окрылит людей, — сказал Артаган, открыв глаза, — они почувствуют новые силы… Разве это не обернется выгодой для твоего производства? А за этой стройкой потянется и многое другое. По этой дороге к нам придет и кое-что хорошее, чего мы даже не ждем…
Усман хотел ответить своим привычным упрямством, но вдруг вспомнил, что он, Усман, теперь председатель. Для всех, в том числе и для Артагана. И не годится ему теперь даже перед ним, своим учителем, упрямо стоять на своем и только на своем.
— Хорошо, — сказал он сдержанно. — Постараюсь тебя поддержать. Тем более, что и собрание так решило. Я же знаю, одного бензина мы сколько сэкономим на сокращении пути…
— Твоя работа теперь не по спидометру должна мериться! — прервал его Артаган, что он делал редко.
«Взбеленился старик», — подумал Усман и тут же взбеленился сам:
— Я теперь не шофер, чтобы только по спидометру жить! Но цену машинам я знаю получше, чем другие. Сказал же я тебе — помогу. Но гробить технику на этой твоей стройке, отрывать транспорт от производства не дам. На моей совести — поля, фермы!
«Взмахнул орленок крылом, — подумал Артаган, — а отлететь от гнезда еще боится, дальше своего желтенького клюва пока не видит… Ничего! Почувствует упругий воздух под крыльями — далеко полетит…»
— Посмотрим, как у нас пойдет дело, — сухо сказал он. — Зови приемо-сдаточную комиссию, принимай колхоз, а то мне жаль времени: меня Гурс ждет…
Глава V
Мчит свои летние воды гремящий Гурс, низвергаясь со снежных гор, через цабатоевское ущелье на простор равнины. Две части аула на спине реки — как переметная сума на крупе коня.
Греется Ца-Батой на летнем жарком солнце, жмется от зноя к прохладе лесистых гор. Они даже в той стороне, куда тянется ущелье, потому что ущелье извилистое, его прорубала в горах река как хотела. Потому и получается, что Ца-Батой словно в котловине, словно на арене обширнейшего цирка, ярусы которого вздымаются ступенями кверху, пока не упрутся в голубой купол неба.
У любых гор есть свой ритм. Одни горы на Кавказе почти не знают округлых линий. У них только остроконечные изломы, всегда прихотливые и не похожие один на другой.
Горы над Ца-Батоем большей частью округлы. Кое-где сквозь густую зелень леса мелькнет белый скалистый излом, но линия тут же спешит выровняться, чтобы выйти к небу могучей округлостью.
Вся гряда гор открывается глазу, после того как белые пологи утренних туманов медленно уйдут вверх. В это время на самом ближнем хребте, на самом ближнем ярусе можно, кажется, глядя снизу вверх из Ца-Батоя, различить на склонах дерево от дерева, настолько все хорошо видно через чистый, прозрачный воздух: вон там — орешник, а вот раскинулся клен, а вон там расталкивает всех богатырскими плечами дуб, а взметнулась выше всех, конечно, чинара, это же ее могучий ствол бронзовеет сквозь густую листву… Как только солнце немного прогреет утренний воздух, он начинает дрожать, искриться, и тогда кажется,