За этой ближней грядой гор — следующая, посветлее. За ней — еще одна, едва видимая, дымчато-фиолетовая. И начинает казаться, что этой череде не будет конца. И начинает эта величавая мерность входить сдержанно-волнующим ритмом в сердце, что испытал особенно остро цабатоевский новосел — физрук школы Руслан.
Похоже, что горы передали этот свой ритм почти всему живому и всему движущемуся в Ца-Батое и вокруг него. Кроме Гурса, который не признает ничего и живет по своим непостижимым законам.
Идет перегон отар на альпийские пастбища, туда, где не так жарко, где нет назойливого овода, где особенно чисты водопои и густы, сочны травы. Неторопливый ритм движения у отар, текущих через зеленые тоннели, образованные в лесу густой листвой деревьев. На влажной и в солнечный полдень лесной тропе — следы острых копытец, и долго после шествия отары в тоннеле еще держится запах овечьей шерсти и пота. Даже не знаток не спутает овечьи следы с отпечатками таких же острых копытец диких кабанов, стада которых мечутся по лесу: у этих — свой ритм движения, порывистый, суматошный, словно перенятый у Гурса.
Топор дровосека в лесу — он тоже живой, его лезвие сверкает вдали на опушке, вздымаясь и опускаясь. Можно не увидеть ни топора, ни дровосека, но и по срезам поваленных деревьев догадаешься, кто тут рубил. Искромсанный срез — значит, мальчонка неумело тюкал тупым топориком по дереву, пыхтя и торопясь от увлечения. Если орудовал сонный ленивец, лишь бы отбыть бригадный наряд, по которому следует заготовить воз жердей для полевой ограды, то и его почерк виден на срезах: удары — не след в след, топор то войдет в мякоть древесины глубоко, то чуть царапнет по лакированной коже. Свой ритм работы у ленивца, своя мерность в этой аритмии. Но вот тот ворох жердей заготовлен топором умелым, острым, ударами точными и сильными, хоть и неторопливыми. Такой почерк свойствен настоящим работникам-горцам, умеющим и крутизну хребта одолевать шагом не поспешным, не сбивчивым, а расчетливой ходьбой, когда знаешь, что за перевалом может открыться еще один, а за ним еще и еще…
Так же как у задумчивой отары, так же как у доброго неустающего топора, есть свой ритм в цабатоевском ущелье у самых порывистых существ на свете — мотоциклистов. Это — ритм маятника. Путь от аула к аулу лежит через лога с крутыми склонами. Двухколесное чудовище низвергается в лог с выключенным мотором молча, а взлетает на противоположный склон с ревом. Но еще не исчез из поля зрения блеск спиц колес этого мотоцикла, как уже с той стороны молча низвергается вниз встречный, словно перехватив обратную эстафету. Так и качается этот маятник день и ночь, потому что в цабатоевском ущелье особая страсть к мотоциклам, в седле которых горец чувствует себя джигитом-всадником.
Не только у мотоциклистов, но и просто у людей в Ца-Батое есть эта привычка к размеренности движений, жестов, говора, каким бы быстрым все это ни было.
Сказанное вовсе не значит, что жизнь Ца-Батоя можно было бы изобразить на диаграмме ровной зубчатой линией. Среди этих зубчиков вам пришлось бы нет-нет, а изображать высокими пиками те или иные взлеты событий, дел, поступков, неожиданные всплески цабатоевских характеров. Но ведь и среди округлых, идущих чередой здешних гор попадаются, как уже сказано, и скалистые причудливые изломы, и необыкновенно высокая, острая вершина мелькнет иногда в особо ясный день где-нибудь вдали среди горных округлостей.
А ритм гор остается все же своеобразным, цабатоевским.
Все так же, как и весной, возятся с какими-то своими играми возле центрального пятачка — впрочем, это и в любом переулочке — младшие во главе с дерзкой Сацитой. Только Ризванчика уже нет возле них… Чей-то другой рев стоит над сонным аулом.
Казбек и Майрбек завели коня в воду мелкого забережка Гурса и купают его. Майрбек плещет из ладошек воду на морду коню, тот мотает головой вверх-вниз. А Казбек тем временем трет ему жесткий круп пучком травы, грозно покрикивает, если конь невзначай хлестнет его хвостом по лицу. Тут как тут, конечно, и Денежка-Ахчи. Мальчики не подпускают ее к важному делу купания коня, но Денежка не мстительна, она все равно щедро делится со своими приятелями известными ей новостями, устроившись на корточках на берегу и укрыв голову от солнцепека большим зеленым зонтиком лопуха. Эта троица затевает какой-то новый поход, на этот раз вчетвером: берут с собой коня.
В чайной, которая прилепилась под горой в том месте, где по воскресеньям собирается базар, стоит такой громкий говор, такой крик, словно базар уже собрался, и собрался именно здесь, прямо в стенах чайной. Выделяется голос Харона: «Не носить мне папахи, если я не докажу тебе…» Папаху Хурьск никогда и не носил, у него серая кепка-букле. Но насчет папахи так уж принято говорить… Мужской кураж! Если Сумасшедший Харон здесь, значит, будет и потасовка.
Наверху, неподалеку от центрального пятачка, бурная торговая жизнь закипит к вечеру, когда люди придут с полей и ферм. Но и сейчас, в полдень, эта жизнь не замирает.
В продуктовом магазине звякают об чашки весов гирьки, шуршит оберткой карамель.
В универмаге не знакомый никому чабан, приехавший с какого-то далекого верхнего хутора в «столицу» ущелья Ца-Батой, ошалело замер перед полками с таким сказочным изобилием товаров. Продавщица Альби́ка понимает всю меру потрясения этого провинциала и не мешает ему. Пусть опамятуется, разглядит, что выбрать. Альбика нарядна, как всегда: белое капроновое платье, косынка с иностранными рисунками. Незамужняя Альбика некрасива и знает это. У нее хорошее место, здесь она всегда на виду и может показать себя лицом любому жениху. Не то что другие девушки, которых родители стараются не пускать дальше плетня. У тех только и радости — дважды в день сходить по воду к роднику. Уж так они, бедняжки, для этих походов наряжаются!
Чабан наконец выбирает: седло! Нет, это не значит, что Альбика должна тотчас заворачивать покупку. У чабана великое недоверие в глазах, он знает, что лучшие седла делают кустари-дагестанцы за хребтом. А это — местпромовское. Может ли быть хорошим такое седло? Альбика зевает, прикрыв ладошкой кошачий ротик, и идет вдоль прилавка в мануфактурный отдел, перед которым высится белой глыбой толстая Маржа́н в холщовом платье до пят. Эта необъятная женщина чуть ли не раньше всех в ауле уходит на колхозную плантацию и в полдень уже