Маржан басом требует то одну ткань, то другую, выспрашивает, какая же крепче и дешевле, и так устает от этого, что лицо ее делается красным, как вон тот надутый до предела воздушный шар, и покрывается каплями пота.
— Отдохни, — говорит ей Альбика сонно.
— И правда, отдохну-ка, — басит Маржан.
Она подтыкает длинное платье под кушак и с кряхтением опускается на пол, приваливается спиной к прилавку — точно так, как делает в поле, когда устанет и захочется посидеть в тени пирамиды из прошлогодних кукурузных стеблей.
Скрипит местпромовская кожа — это чабан мнет, тискает, нюхает, пробует на зуб все части седла. Похрапывает Маржан. Торговля идет.
Наискосок от продуктовой лавки и универмага, на другом краю пятачка, буйствуют конкуренты кооперативной и государственной торговли. Перед зданием бывшей мечети, в котором теперь клуб, стоит на четырех кривых кольях коротенький прилавок. На нем ведро с редиской, рядом — груда газетных кулечков с перцем молотым, десяток заржавленных иголок для примусов и штабелек длинных самодельных конфет, завернутых в цветные витые ленточки. Конкуренты точно учли конъюнктуру, выбросили на этот малый цабатоевский рынок более или менее ходовой товар.
…К вечеру аул оживает. Пропылят грузовики, протарахтит телега, процокает копытами по камням конь усталого бригадира. Быстрее начинает качаться маятник мотоциклистов.
Дожевывая на ходу свои дневные порции вкусной горной травы, с ожиданием домашней кормежки в грустных глазах, пропылят стадом коровы, то и дело отделяясь одна от другой, чтобы свернуть к своему плетню.
Дневной зной сникает в горах быстро, прохлада мчится с хребтов в Ца-Батой скорее, чем уплывает на покой за дальнюю вершину солнце.
И тогда важно сходятся на свое излюбленное место старики. Они рассаживаются на длинной скамье в стороне от пятачка. К ним по белесым ступеням сельсовета спускается юрт-да — «отец села». Он высок, грузен, хмур лицом от дневных забот, этот хлопотливый Абдурахман, председатель сельсовета.
— Ну, выполнили план по прижиманию печати к бумагам? — шамкает кто-нибудь из стариков и подвигается, чтобы дать место Абдурахману: юрт-да хоть и не совсем еще старик, но посадить с собой его можно, не то что какую-то молодежь, будь это даже сам нынешний председатель колхоза Усман.
— Что вы тут расселись, бороды свои свесили, палками в землю стучите? — гулко спрашивает юрт-да, занимая место и отдуваясь. — В ауле безобразия, а у кого людям брать разум, если не у вас? Раньше и старики были как старики, умели слово веское сказать испорченным людям…
— Дуц, дуц [23], — снисходительно разрешают старики.
Абдурахман рассказывает, кто и что за день натворил, чей паршивец утаился от всеобуча, какие ругательные звонки были в адрес Ца-Батоя из района за отставание с заготовкой яиц или благоустройством аула.
Молодые почтительно стоят поодаль, слушают стариковскую беседу, предварительно цыкнув на Сациту и ее дружков, чтобы убирались со своими играми подальше, не мешали старикам.
Речь на этом годека́не [24] идет обо всем. Больше всего, конечно, обсуждаются виды на урожай, первые шаги нового председателя колхоза и предстоящая стройка дороги. Международные вопросы — само собой: акции держав мира, поведение и поступки глав правительств, всяких там президентов и премьеров — ежедневно получают должную и всестороннюю оценку.
Изредка беседа прерывается, если кто-нибудь из стариков кивнет и пальцем подзовет проходящего мимо молодого человека. Тот становится перед стариками с почтением на лице, с покорно заложенными за спину руками, однако чуть-чуть выставив ногу вперед в знак своей независимости. Заседающие на скамье сдержанно, в необидных выражениях отчитывают молодого человека, если его прегрешение не очень велико.
С Хароном же сейчас будет иной разговор. Его подзывают, он тащит с собой и приятелей, однако тех старики отгоняют: «Вы идите своей дорогой, с вами говорить бесполезно, если вы дружите с таким пропащим человеком, как Харон».
— Ты опять учинил драку? — говорят ему. — И когда ты остепенишься! Если у человека уже могут отрасти борода-усы, считается, что ум прибавился. У тебя же этого мы пока не замечаем.
— А разве вы должны замечать все, что кто-нибудь сделает? — смотрит на стариков в упор своими болотными глазами Хурьск.
— Э-э, что с него возьмешь!.. Наши предки верно говорили, что с голого и семерым штанов не снять!
«У-у, длиннобородые козлы!.. — злится в душе Харон. — И как они всё узнают так быстро?» Не было бы тут, среди стариков, дяди Харона — Джаби, он бы им ответил, этим козлам…
Джаби молчит, он обязан помалкивать, потому что у него непривычное, странное положение. Он совершенно неожиданно для себя попал в ранг стариков! Совсем недавно умер единственный старик его фамилии, и пятидесятилетний Джаби оказался старейшим в роду. Теперь все шишки на него, теперь он за всех родичей в ответе перед Ца-Батоем. Теперь уже не зайдешь запросто в пивную с беззаботными одногодками, надо часик-другой потолкаться для приличия и возле стариков. Сесть с ними он пока стесняется, в разговор не лезет, чтобы не сочли развязным выскочкой, спешащим использовать свой новый ранг.
Однако Джаби видит, что Харон собирается опять открыть свой нахальный рот, и поэтому спешит уберечь фамилию от нового позора и изрекает по адресу племянника мудрость, достойную старика-новобранца:
— Ум глупого — молчание! Понял? Молчи, слушай старших…
— «Драка, драка»… — цедит сквозь зубы Харон. — А что я, стоять должен, если лезут, если обозвали по-обидному?
— В старину говаривали, — шамкает один из стариков, — что осел, которого назвали ослом, кинулся от огорчения в пропасть.
— А кто вы такие, чтобы мне суд учинять? Теперь и без вас есть кому наводить порядок: народная дружина, товарищеский суд, сельсовет!
— О сельсовете тоскуешь? — грозит тяжелым пальцем Абдурахман. — Получишь ты у меня сельсовет, доберусь я до тебя!
Коренастый богатырь Джаби сверлит племянника глазами, багровеет от гнева. Скулы Джаби ходят под тугой кожей, как жернова. Он сжимает пудовые кулаки и не выдерживает, рявкает:
— Уйди с глаз, собачий сын! Таких, как ты, бог создавал только для того, чтобы земля не пустовала… Вон отсюда, ты недостоин стоять перед людьми!
Юрт-да унимает богатыря:
— Ты что, хочешь оказаться еще глупее своего племянника. Да ведь если ты к нему этот свой кулак приложишь, то Харону никогда уже не потребуется сельсовет…
Харон, обрадованно сплюнув, спешит к своим ухмыляющимся приятелям.
Старик Муни́, глядя ему вслед, высказывает общее мнение:
— Испортилась молодежь! — и