— Остопарлах! — бьет председатель сельсовета ладонью о ладонь. — И что вы, старики, помешались на этих индийских фильмах? Правильно, в индийских — музыка и любовь. Но тебе-то, Муни, какое дело до музыки, если ты глухой?!
— Он на любовь ходит, — вворачивает кто-то. — Ну, пойдемте уж в кино, поглядим, как Муни будет наслаждаться, порадуемся за него…
Темнеет быстро, Ца-Батой замирает. Лишь доносится откуда-то магнитофонная музыка да вырывается из здания бывшей мечети стрекот киноаппарата.
Завтра чуть свет — кто в поле, кто на ферму, кто на колхозную стройку. Потечет обычная жизнь аула, которую можно было бы изобразить горизонтальной линией-диаграммой с острыми небольшими зубчиками. Но если говорить о завтрашнем дне, то пришлось бы изобразить на этой диаграмме излом пика, взметнувшегося вверх. Потому что завтра по Ца-Батою прошагает чуть свет с лопатой на плече бывший председатель колхоза Артаган.
Куда? Почему с лопатой, если у него и его жены Залейхи огород не в поле, а при доме?
Не больше чем через час после этого события новость будет обсуждаться и на картофельном поле колхоза, и в кукурузоводческой бригаде, и среди табаководов, и на фермах, на дворе, и в правлении, и в сельсовете, и в школе, и на лесоучастке, и в магазинах. И, конечно же, на малом рынке, откуда новость, может быть, и растечется по Ца-Батою со скоростью волн Гурса. Ведь именно сюда подходил Артаган, чтобы купить пучок редиски. И на плече у него была лопата — это верно, как то, что мы сейчас видим с вами вот это синее небо, ва, нах!
Ну кому какое дело, куда пошел человек с лопатой! Почему целый аул должен обсуждать этот факт, как событие международного значения?
В школу эту новость принесла Денежка-Ахчи. Ее-то, Денежку, такая новость не интересует ни капельки, но должна же Ахчи поделиться с людьми тем, что слышала от других!
Казбек и Майрбек опять, уже в который раз, допытывались у нее с презрением:
— Скажи, Денежка, почему каждый слух, каждая новость, каждая сплетня прилипает к твоим растопыренным ушам?
Они довели ее до слез, вмешался учитель.
— А в том дело, — ответил ему в сердцах Майрбек, — что у нее в голове одни слухи. Даже то, что Артаган пошел куда-то с лопатой, касается ее…
— А куда он пошел? — заинтересовался учитель.
Так новость достигла учительской.
Чуть попозже Руслан был в интернате и говорил Заре:
— Удивительно, как эта новость взбудоражила цабатоевцев!
— А какая новость? Ах, вот что… Понимаешь, дело не в Артагане. Людей интересует дорога: в самом ли деле удастся ее построить? Вчера Ширвани целый час об этом размышлял вслух.
— Значит, сюда первым донес эту новость я? Здорово получается!
Страшно заинтересовался новостью Сяльмирза. Он почесал ногтем холеную бороду и сказал домочадцам, что тут есть над чем подумать.
— Этот Артаган зря никуда не пойдет. Что же вы, глупые, не спросили, куда это он так рано, да еще с редиской? Хотя у такого разве спросишь, из него клещами надо вытягивать…
Потом Сяльмирза начал раскидывать умом, что давалось ему обычно нелегко:
— Я думаю так: он пошел червей накопать для рыбалки… Нет-нет, стойте. Артаган никогда не рыбачил, да в мутной воде Гурса сейчас и самую шальную рыбу не подцепишь. Может, хочет в лесу накопать дикой репы? Или ведерко глины набрать над обрывом возле реки, чтобы слепить расколовшийся кувшин? Э-э, что я говорю: его Залейха разве умерла, завещала женское дело мужчине?
Вспотев от усилий, Сяльмирза оставил в покое свою голову, плюнул и сказал с досадой:
— Нет, тут даже мне не додуматься. Вот тем-то и плохи люди вроде Артагана, что от них покоя нет нормальным людям, аллах бы его покарал…
…Когда новость, гремя бубенчиками, закатилась в сельсовет, Абдурахман поморщился, отмахнулся, сказал, что достался ему самый удивительный сельсовет в мире — населенный одними бездельниками, знающими только погоню за любым пустяковым слухом. Тотчас вслед за этим он зычно крикнул в открытую дверь:
— Эй, кто там есть! Ну-ка, сбегай расспроси у людей, в какую сторону и зачем подался Артаган?
Поскольку в предыдущей главе уже сказано немножко о характере жизни и облике Ца-Батоя, нелишне бегло рассмотреть хотя бы парочку черт самих цабатоевцев.
Значительное место в их облике занимает, как это уже видно, нескончаемое любопытство. Истинного цабатоевца прямо-таки трясет, если он за день не услышит чего-нибудь новенького. Причем знают ведь хорошо здешние люди, что оно, это самое любопытство, далеко не всегда доводит до добра. Достаточно сказать, что именно любопытство породило такой обременительный обычай, как гостеприимство.
Могут, правда, сказать, что обычай этот известен был еще восемь тысяч лет назад и свойствен любому народу. Но попробуйте-ка спросить: а где именно зародилось гостеприимство, в каком краю планеты? Никто не знает. Бесспорно, ученые со временем установят: гостеприимство зародилось в Ца-Батое.
И совсем не потому, что здешние люди отличались испокон веков какой-то сверхдобротой или особой приветливостью. А потому, что в самой основе обычая гостеприимства лежит не что иное, как нестерпимый зуд любопытства. В самом деле. Жили люди в далекие времена в горах, как в каменном каземате, отгороженные от мира непроходимыми хребтами или полчищами иноземных пришельцев, кровожадно карауливших горцев у выхода из ущелья. Новость можно было узнать, лишь перестукиваясь тюремным кодом с соседними племенами через стенки хребтов.
А как жить цабатоевцу без новости? Принести ее мог только какой-нибудь пришелец. На него накидывались со всех сторон, тащили его из дома в дом, кормили и всячески ублажали, забросив все свои наиважнейшие дела. Лишь бы рассказал что-нибудь новенькое. Установили даже правило: первые три дня не спрашивать у пришельца, кто он такой, как его зовут и зачем явился. Вдруг пришел сводить какие-нибудь счеты, вдруг он чей-то кровник — тогда ведь конец рассказам, надо переходить к делу. Пусть лучше три дня рассказывает, за это время из него можно вытрясти ворох новостей.
Когда появились радио, газеты, телевизор, доставляющие тебе новость прямо в дом, цабатоевцы спохватились, что теперь незачем переводить продукты и вполне можно отказаться от такого пережитка, как гостеприимство. Но поздно спохватились! Обычай вошел прямо-таки в кровь горцу. Ничего не оставалось делать, как объявить его любимой традицией.
— Может быть, все-таки откажемся от этой разорительной традиции? — предлагал какой-нибудь прогрессивно мыслящий цабатоевец. — Можно же ведь довольствоваться той пищей, которую дают нашему любопытству радио, газета, телевизор.
— Нельзя! — отвечали ему хором. —