— Воллахи, только из чистого упрямства вы так рассуждаете! — утверждал прогрессивный человек.
Тут можно перейти от разговора о любопытстве ко второй существенной черте цабатоевского характера: неслыханному упрямству.
Вот конкретный пример: колхозный тракторист Тута́. Порядочный-таки лентяй, но сейчас речь не об этом. Он считался когда-то неплохим пловцом и решался переплыть Гурс в самое половодье. Однажды при заплыве ему свело судорогой в воде ногу, и его вытащили из Гурса полумертвым. С тех пор Туту поташнивает даже при виде маленького ручейка, в котором отважно купается воробей. Страх стал еще больше после того, как Тута свалился в реку, поскользнувшись на обледенелом шатком мостике.
Ходить на машинный двор колхоза, к своему трактору, Тута вынужден через Гурс. Прежде чем ступить на досочку зыбкого подвесного мостика, он произносит по адресу Гурса все ругательные слова, какие знает. Потом поминает аллаха, хотя и не слывет верующим. Потом призывает гордость и мужество своих предков до седьмого колена. Наконец, повторяет слова своей матери, всегда провожающей мужчин из дому старинным напутствием: «Правой ногой вперед — и с богом…»
Тута заносит правую ногу на мостик, однако в этот момент находится всегда кто-нибудь, кто сочувственно крикнет со стороны:
— Ва, Тута, зря ты в обход не идешь, по Большому мосту. Ведь на самой середине вот этого дохлого мостика тебе опять ногу может свести судорогой!
— Чтоб тебе и всей твоей родне языки судорогой свело! — отвечает Тута от всего сердца, трусливо вцепляясь обеими руками в трос, заменяющий перила мостика. — Интересно знать, до сегодняшнего дня, до сегодняшних моих первых седин, ты меня, что ли, по земле водил? Это почему же я потащусь в обход, если перед моими глазами короткий путь лежит!
— Извини, я о твоих детях подумал, и только, — обижается советчик. — А что касается отца этих детей… Да чтоб он опять свалился в реку и Гурс протащил его задницей по камням до самого Каспия!..
После такого напутствия идти по шаткому мостику не легче. Тоска охватывает Туту обычно на самой середине реки. И не оттого, что Гурс в середине течения особенно страшен. Просто здесь край дощечки настила обломился и мостик в этом месте чуть шире ладони. Именно отсюда Тута и свалился прямо в гребень потока в прошлом году. Заморозки грянули рано. Гурс был тогда еще многоводен, его брызги достигали настила и образовали наледь. Скользким от льда был и трос, да еще ветер раскачал мостик. Разве удержишься?
Случается, что Тута сдается на этом самом проклятом месте и делает здесь долгую передышку. Обхватив трос, он размышляет относительно безрукости сельских строителей, не могущих хотя бы заменить эту коварную дощечку, поминает недобрым словом сельсовет, правление колхоза и всех цабатоевских председателей, вместе взятых.
Желающие пройти по мостику кричат Туте с обоих берегов, чтобы он скорее решал, двинется ли он с места или останется там на ночлег. Ведь разминуться с ним невозможно: он толст и всегда с грузом, так как на работу идет с мешком еды, а с работы обязательно тащит домой в хозяйство куски реек, труб, связки гаек.
А Тута угрожающе кричит и на тот и на другой берег, чтобы никто не смел ступать на мостик, не то начнется качка.
Однажды Тута учинил председателю колхоза скандал за то, что правление не заменяет поломанную доску.
— А тебе самому трудно это сделать? — рассердился Артаган. — Ты ведь тоже в этом ауле родился.
— Конечно! — поддержал кто-то. — Ведь с чужими рейками ты же добираешься до середины, добрался бы и с доской для ремонта…
— А руки, руки-то у меня одни, чтоб вы все тут сгорели синим огнем! Я же ими за трос держусь, чем же я ремонтировать мостик буду — ногами?
— Слушай, Тута, — поинтересовался Артаган, — а почему ты не можешь через речку по Большому мосту? Там что, деньги с тебя за проход требуют, что ли?
— По Большому мосту я и на своем тракторе могу проехать. Да что это, в самом деле! Разве я, такой же советский человек, как ты, и тоже рожденный матерью, а не коровой, не имею права ходить там, где хочу?! А может быть, этот висячий мостик — пусть попадет в ад его изобретатель! — уже назван, Артаган, твоим именем? Я же сам натягивал трактором тросы этого мостика!
Этот маленький пример может дать некоторое представление об упрямстве жителей аула. Цабатоевцы говорят о себе так: «Если спросить нас, какие мы по характеру, мы можем ответить, что наш паспорт — Тута на висячем мостике».
Упрямые, желающие идти только напрямую, не признавая никаких обходов… Может быть, так приучили горы еще в старину, в пору сплошного бездорожья. Встретилась на пути расселина в скалах, или смертельно опасная осыпь, или бурный поток — что ж, обходить, терять день и охотничью добычу, которая спасет семью от голода?
После сказанного о Туте легче будет понять, почему многих в Ца-Батое так всколыхнула весть о намерении строить дорогу через ущелье. Путь в Ца-Батой из Грозного есть. Километров шестьдесят едешь в горы по отличной трассе, большей частью даже асфальтированной. А потом, от райцентра, останется сделать крюк по лесной дороге, которая в непогоду становится вовсе непроходимой лишь в одном месте, где самая глубокая лощина.
Если же пробить дорогу через ущелье, то путь из Грозного в Ца-Батой составит всего километров тридцать пять. Что и говорить, солидное сокращение. И все же стоит ли в век автомобилей так уж тосковать по нему?
— Противно колесить в объезд, вот что, — отплевываются цабатоевцы. — Душа не позволяет! Особенно же лопается сердце из-за этих последних километров…
— Вы же не на ишаках ездите, а на машинах. Подумаешь, лишние километры…
— Да, но в какую сторону? Едешь-едешь, и вдруг поворот чуть ли не назад, вот что противно. Там, где только что были твои глаза, — теперь твой затылок! Так по пути в Грозный, так и на обратном пути. Скажите, кому это нужно? Ведь если к такому привыкнуть, то до самой могилы будешь с перевернутой душой ходить!
…Если не считать двух описанных черт — любопытства и упрямства, — все остальные качества характера цабатоевцев просто великолепны и поэтому не нуждаются в примерах.
Глава VI
В то самое утро, когда Артаган двинулся с