«…Не узнать коня, пока не ступит ногой, не узнать человека, пока не заговорит. А я твой голос сегодня уже второй раз услышал, Руслан… Бери, бери чурек и макай его как следует в то-берам. Курочку моя Залейха пожалела зарезать.
Дорогу мы построим, Руслан. Это не такое уж и большое дело. Можно сказать, крестьянская работа. Видел весной, как новые поля на склоне разбивали? Сначала выкорчевали кустарник. А потом выбрали из земли камни. Здесь, на этой трассе, тоже придется корчевать. Камни же — не выбирать, а укладывать в землю. Конечно, не как попало: у дороги есть своя «агротехника». Я ее немножко знаю, доводилось в Средней Азии работать дорожным мастером.
Спрашиваешь, почему я один взялся? Потому что знаю: буду не один! Прежде чем объявить эту стройку, я опросил весь Ца-Батой. У себя в голове опросил. «Сход» такой в голове провел. Спросил каждого, сказал каждому: «Ты за дорогу? Поднимай руку. Нет? Отходи в сторону». Большинство подняло руку. Я знаю наперечет тех, кто поднял для вида. Но Ца-Батой выйдет на трассу. Аул Борзи — тоже. За третий наш аул не ручаюсь. Он лежит последним в ущелье, в стороне от Гурса, а дорога начнется только от Ца-Батоя. Но и те придут, не усидят, если соседи поднимутся.
Нет, так не случится, что оставят меня здесь одного. Это бы вышло, что я один хорош, а все плохие. Белхи со времени предков горцам в кровь вошли. А колхоз — новая струя в этой крови: когда крестьянин видел такую большую работу сообща, как колхоз?!
Ну, вот я и ответил на твой вопрос. Спасибо тебе, что задал его: трудно мне бывает видеть, как человек прячет свое недоверие, лицемерит. Воллахи, кяньк, от души наговорился я с тобой сейчас…
Э-э, а насчет моей прежней жизни ты зря спрашиваешь. Ничего в ней интересного, да и не люблю я ворошить старое. Оставим это. Говоришь, тебе это нужно? Да-а… Посиди-ка пока один, я измерю ширину своей дороги. Если расползется за ночь под тяжестью каменного настила, значит, земля на этом участке плывет, надо ложе делать не так и камень наслаивать по-иному…
Ну вот, измерил. Не забыть бы утром снова.
Жизнь у меня всегда была обыкновенная, цабатоевская, и много я тебе о ней не скажу. Среди тех, кто вышел из нашего ущелья, есть и министр, и ученый, и писатель, и офицеры, и инженеры. А я как был, так и остался крестьянином. Вот тебе и вся моя жизнь. Детей в школе учил, так это потому, что тогда нас в Ца-Батое было мало даже с семилеткой за плечами. А свершения? Какие у меня могли быть свершения! Коллективизация началась — я был ни при чем. Отец все решал: сказал — в колхоз, пошли в колхоз. Враги колхоза были и в Ца-Батое, но не я верховодил против них. Как-то кулаки устроили нам засаду. Знаешь лощину глубокую по пути в райцентр? Удобное место для засады: там ведь вскачь на крутизну не выедешь, а поэтому можно спокойно бить из засады.
Хорошо, что мы успели залечь за камни. Были среди нас, если считать хотя бы вот с этого края аула, Муни, Маржан… Удивляешься? Вот этот самый Муни, что любит кино про любовь, а толстуха Маржан — она и тогда была толстухой — взвела курок берданки и кричала: «Выходите из засады, вы, петухи, храбрые у своих ворот! Я, Маржан, хочу обнять самого смелого из вас так, чтобы сделать лепешку!» Да-а, вот такая она была горластая… Сейчас утихла.
Чем кончилось? Да ничем. Нашей храбрости там не потребовалось. Потому что в затылок засаде вышел Ширвани, ему тогда было всего лет пятнадцать. Навел на бандитов отцовскую одностволку, засмеялся и сказал: «У меня всего один патрон. Но кто первый шевельнется, пока наши не уйдут в целости, — пулю в лоб! Дикого голубя я сбиваю на лету, Ца-Батой это знает!» Воллахи, как вспомнишь — не уйти бы нам целыми, если бы не Ширвани. Да нет, это не тот Ширвани, что мельником сейчас. А ваш, из интерната. Директор. Да-да, этот самый, чего ты удивляешься? Ему теперь только давай бумагу, любит писать стихи. А ведь сколько его знаю, он был и есть железный человек: дуло ко лбу приставь — не дрогнет. Помню, во время войны, когда фашисты уже почти к самому Грозному подошли…
Нет, прежде чем о войне, расскажу я тебе еще одно. Эх, услышала бы моя Залейха, как я сегодня разболтался, поклялась бы, что не мой голос слышит!
Нельзя откармливать коня в чужих яслях, мальчик. Позор это для человека. А нашлись такие в Ца-Батое. Засели в сельпо, в колхозе. И началось… Словно в душу цабатоевцам плюют: растаскивают добро…
Может, я глупее и горячее всех тогда был, но пошел и сказал: «Прекратите!»
Прогнали… Но меня трудно унять, если что начну (такое за мной уже в молодости водилось). И потянул я ниточку! Тогда они посредников к моему отцу прислали: «Уйми сына! Не говори потом, что мы не предупреждали…» Сам понимаешь, что это значит.
Помню, притаился я за дверью в страхе, потому что с самого детства боялся отца (на стороне-то он был человек миролюбивый, избегал ссор с людьми). Вот я и думал, что мне достанется от него. Но тут отец хорошо себя повел, сказал посредникам: «Мне не в чем упрекнуть сына. Убирайтесь и больше не показывайтесь у моего плетня, а то не посмотрю, что вы гости». Мне же — ни звука.
Я осмелел и открыто выступил, на собрании. Во время перерыва верные люди позвали меня во двор покурить я шепнули: «Прыгай через плетень и уходи: кое-кто хочет повернуть собрание по-своему, очернить тебя. Не дадут людям опомниться, схватят тебя!»
Я так и поступил. Недруги мои обрадовались и поспешили пустить слух: «В леса подался, в абреки! Честный человек разве пойдет таиться?»
Подался-то я не в леса, а в Москву: друзья тайком проводили меня через ущелье, усадили в вагон. В Москве мне сказали: «Если хоть половина из рассказанного тобой правда, то надо сажать виновников». Я ответил: «Если сотая часть неправда — сажайте меня!»
Вот так кончилось, мальчик, и это. А как же, плохо кое для кого кончилось, потому что никогда я не мешал правду с неправдой. Москву