Э-э, шакалы завыли, слышишь? Пришел их час…
Ну хорошо, немножко и про войну. Молодые это любят…
Про фронт мало тебе скажу, потому что какая у меня война: уже в начале сорок второго выбыл из строя по ранению. Гордость моя только одна: Брестскую крепость защищать довелось, но я же там из наших горцев был не один.
Вернулся в родные края, а немец — за мной: фашисты уже у Терека. В Ца-Батое-то было тихо. Потом и сюда доплеснулось: фашисты сбросили в начале нашего ущелья диверсантов, в тыл Грозному.
Первым обнаружил диверсантов знаешь кто? Ширвани! Он уже к началу войны славился как проводник туристов. Поэтому ему поручили разведать новые, потайные дорожки в горах для партизанского отряда. И вот в верхних горах он наткнулся на четверых диверсантов. Вплотную!
Это он теперь такой, Ширвани, — неповоротливый, как женщина, и неторопливый в поступках. А тогда был горячий, быстрый, как искра. Между прочим, он признал среди диверсантов дальнего родственника Сяльмирзы, перебежавшего на фронте к немцам.
Родственник Сяльмирзы цыкнул на Ширвани, а один из немцев подошел и начал обхаживать. Они ведь тогда старались быть поласковее, чтобы обмануть людей, завербовать.
Ширвани выхватил финку, воткнул ее этому немцу в горло! Заколол, как дикого кабана. И успел уйти от автоматных очередей, прыгнув с обрыва в лес.
Мне одному и рассказал Ширвани об этой встрече.
Я сообразил, что родственник Сяльмирзы, наверное, у фашистов за проводника. Значит, обязательно выйдет на Сяльмирзу. Я пошел ночью к Сяльмирзе… Острый у нас с ним получился разговор, до сих пор он его помнит и боится смотреть мне в глаза. «Сяльмирза! — сказал я ему. — Твой родич — диверсант, и те, кто с ними, — на твоей совести. Мы должны передать их властям. Живыми или трупами, как тебе удобнее». — «Да меня мои родственники за это со света сживут! — обозлился он. — Я ведь знаю, какие они!» Я ответил: «Но и меня ты знаешь, Сяльмирза. И народ наш знаешь: не даст он предателям пить воду Гурса. Выбирай!»
По сей день гадаю, как поступил бы Сяльмирза, да обошлось и без него: диверсантов наутро взял партизанский отряд.
Ну, вот тебе и про войну тоже… А чего ты вдруг вспомнил Гнезда Куропаток? Смотри-ка, чутье у тебя есть. Сразу видно — горцем родился. А может, армия научила? Да, ты прав, троганные те камни, троганные. Только не немцами там был взведен «курок», а нами: подготовили мы обвал на случай, если фашисты по дну ущелья пойдут.
Давно пора бы и спустить этот «курок» вхолостую. Вот останется взрывчатка, когда закончим стройку, и сделаем. Там нужен небольшой взрыв, но направленный, чтобы обвал захлебнулся на «втором этаже» гор, не достиг дороги и Гурса.
Зоркий у тебя глаз, ничего не скажешь. Ведь я, помню, так замаскировал то место, что мы туда сами подходили, как с завязанными глазами.
Да какие мы были партизаны?! Ну и привязчивый ты! У меня уже рот высох от разговора. В республике было сформировано триста партизанских отрядов на случай прихода фашистов. Тайные, с секретными складами оружия. Этим отрядам почти и объявляться не пришлось, потому что немцев наши войска остановили еще у Терека, а диверсантов и предателей была в горах лишь кучка. А я — какой партизан? Просто цабатоевец, которому сейчас… не дают поспать.
Извини, что я с тобой так сердито. Понимаю, что-то в себе самом ты хочешь услышать. Но я больше о прошлом не скажу тебе ни слова. Нет там никаких этих… как ты их назвал, «самоотдач»… Бери, бери тулуп нашего Муни. Жаль, такой щуплый этот Муни уродился. Шубы толстухи Маржан хватило бы нам обоим и подстелить и укрыться… Доброй тебе ночи, Руслан!»
Глава IX
Когда любопытство Ца-Батоя вдоволь насытилось сенсацией — Артаган один строит дорогу! — оно уступило место второму знаменитому качеству цабатоевцев: упрямству. Если бы цабатоевское упрямство разложить наподобие химического соединения в какой-нибудь лаборатории, то в нем обнаружился бы такой элемент, как сила инерции. Причем двоякой: если цабатоевец идет, то его трудно остановить, — это инерция движения, а если он стоит на месте, то его трудно сдвинуть, — это инерция стояния.
Сосед кричал соседу через плетень:
— Ты не ходил еще на эту дорогу? Шайтаны бы ее взяли!
— А что я, обязан? Или кто-то может меня заставить? — начинал задираться сосед.
— Да нет, я просто так спросил. Я и сам туда не собираюсь. Пускай идет тот, кому делать нечего. А мне дел хватает и в колхозе и дома…
Цабатоевец настороженно ждал, не придет ли кто из начальства уговаривать или принуждать. Никто не шел. Тогда опять срабатывало нестерпимое любопытство, а к тому же и некоторое самолюбие, на недостаток которого в Ца-Батое тоже не жаловались. Что там, на трассе? Хоть глянуть своими глазами на этого чудака Артагана, на его шалаш. Вчера этот старик проходил мимо, мог бы попросить: «Пойдем, помоги». Не считается, что ли? Или думает, что от меня толку на этой его паршивой дороге будет меньше, чем от других?
— Ва, ло́лхо! [29] — кричал сосед соседу через плетень. — Если у тебя есть время, не сходим ли посмотреть, как там строят? Только захвати лопату, а то подумают, что прогуливаемся. Неудобно будет перед Артаганом. А придешь туда, совестно не копнуть разок-два лопатой.
— Вы бы лучше сели в сторонке, не мешали, — скажет Артаган. — Разговаривайте свои разговоры, тогда и мне будет веселее ковыряться. Тут же особенно трудного ничего, стариковская работа.
Расчет при этом у Артагана простой — если не пускают, то цабатоевец обязательно полезет: «Дай же, Артаган, хоть что-то сделать!»
— Ну, если не сидится, отбери вон из той осыпи булыжники покрупнее, чтобы загатить ложбинку… — уступает Артаган.
— Только-то и всего?! Да это я и от скуки сделаю, лишь бы ты большего не просил. Эх, если бы и в колхозе можно было так легко отделываться!..
Разговоры тоже разговаривали. Как известно, общительность — родная сестра любопытства. Здесь, на стройке, встречались и проезжие, и прохожие, люди из всех трех аулов, как в воскресный день на базаре или осенью на мельнице в пору большого завоза. О чем только не услышишь… Сидят, курят, обмениваются новостями, пока кто-нибудь не вскрикнет:
— Ва, мужчины, где наша совесть? Этот пень ему одному не выковырнуть! Ну-ка, взялись…
Артаган не только не журит бездельников, он то и дело сам присаживается с ними. Слушает