— Да какой же из меня мюрид, — почесал Харон в затылке, — если я насчет бога как-то и не задумывался…
— А ты задумайся! И имя аллаха заполонит твое сердце, Харон…
В глазах Сяльмирзы сверкнул такой фанатический огонь, что Харону стало зябко, а нависшая над Ца-Батоем тьма словно сгустилась и сделалась зловещей, многозначительной.
Визит Сяльмирзы вывел Артагана из равновесия. Залейха догадалась об этом по тому, что Артаган, едва поев, лег на тахту и отвернулся к стене. Он и вообще-то молчалив, никому душу беседой не развеселит, а сейчас лучше вообще его не трогать.
Залейха с жалостью посмотрела на мужа, который лежал на жестком домотканом паласе тахты, скорчившись, как ребенок.
Она укрыла его плащом. Артаган удивился. Обычно жена укрывала его своим большим пуховым платком, если муж вот так приляжет на минутку.
Что-то не лежится под этим непривычным плащом. Артаган вскоре встал. И увидел на столе деньги.
— Пятьдесят семь рублей, — сказала Залейха. — Ты говорил, что нужно дать машинисту.
Артаган выпросил в соседнем районе на несколько дней копер для забивки свай. Без этих свай не удавалось пройти Мокрый лог, уложить там полотно дороги. Да вот беда — копер неожиданно вышел из строя. Машинист раздобыл в городе запчасти, за которые и требовалось отдать пятьдесят семь рублей. Деньги нужны завтра.
И вот Залейха положила их перед Артаганом. Откуда они у нее? Артаган не привык спрашивать, однако сейчас ему не давала покоя одна догадка.
— Где твой теплый платок? — спросил он, стесняясь посмотреть на жену.
Пожалуй, это был единственный его подарок Залейхе за сорок лет совместной жизни — платок, который он сам выбирал и покупал за Андийским хребтом. Из настоящей, прославленной на всем Кавказе андийской шерсти. Приобрел его Артаган, когда ездил через перевал в Дагестан за семенами для колхоза.
Залейха так гордилась перед цабатоевскими женщинами этим подарком!
— Я платок в минуту продала, — сказала Залейха, уловив в вопросе мужа догадку. — Только зашла на базар, как платок схватила одна незнакомая женщина с верхних хуторов. Никто и не заметил.
Всё замечают в Ца-Батое! Обязательно необходимо знать цабатоевцам, кто что купил или продал, кто что носит или перестал носить.
Усман случайно узнал о продаже этого платка от своей матери и поначалу отмахнулся от такой новости.
— Подумать только, за пятьдесят семь рублей продала, — сокрушалась мать. — А цена такому андийскому платку все сто двадцать. Но ведь что этот Артаган, что его Залейха — такие непутевые люди: возьмут лишь столько, сколько им в эту минуту надо, ни копейки больше.
Уставший после тяжелого дня Усман лежал и читал газету, как вдруг откинул ее и спросил потрясенно:
— За сколько? За пятьдесят семь?!
— Я же тебе говорю, она такой человек, эта Залейха…
Усман забегал по комнате. Именно эту сумму просил на днях у правления колхоза Артаган! Усман пообещал: невелики деньги. А потом закрутился и забыл распорядиться. Артаган же не повторил просьбы, он такой…
Расстроенный Усман опять улегся с газетой в руках. И тут к нему привязался отец, починявший в углу свой любимый мастерок.
— Тебе не стыдно, что Артаган бедствует? — спросил Алаш у сына. — Ты побывал ли у него дома хоть раз с тех пор, как он ушел на пенсию? Ты спросил хотя бы из вежливости, не надо ли ему чем помочь? Это ты обязан просто как человек. А как председатель ты обязан помогать ему со строительством этой дороги. А вместо этого я только и слышу…
— Завтра посылаю ему два трактора, автомашину… — поспешно перебил Усман. — Что ты от меня еще хочешь?
Когда отец начинает так разговаривать, лучше ему не перечить.
Алаш подошел к сыну и вырвал у него газету, отшвырнул ее прочь, рявкнул:
— Бездельник, разлегся! Иди сейчас же под навес копать погреб!
— Да ты что, с ума сошел? — вступилась за сына мать. — Пусть отдохнет. И что ты разговариваешь с ним, как с младшими. Он уже, слава богу, своих детей больших имеет! Нести на плечах такую работу, отвечать за весь Ца-Батой да еще выслушивать дома брань от отца…
— Замолчи! — оборвал ее Алаш. — Для кого он председатель, а для меня сын. За нашим плетнем я все от него готов выслушать, но здесь, под моей крышей…
Усман поспешно убрался из комнаты и взялся за лопату. Копая погреб, он прислушивался к крикам отца:
— Артаган его в люди вывел, Артаган делал для него больше, чем я — родной отец. А он чем отвечает? Вот каким мы его вырастили! И в этом ты виновата больше, чем я, поэтому не лезь. Нашлась защитница!
«Разошелся старик… — думал Усман, отирая ладонью пот со лба. — Покою мне нет от тебя, Алаш, и от твоего Артагана. Черт бы побрал эту дорогу! Никуда, видно, не денешься от забот с нею».
Ребром ладони Усман смахнул пот со лба и горестно прошептал:
— Как же я мог допустить, что Залейхе пришлось продать свой пуховый платок?..
Приехал Строгий Хаким, напомнил председателю сельсовета:
— Усильте разъяснительную работу, религиозный праздник на носу — паломничество к «святому» источнику. Отсталые элементы потащатся на поклонение к могиле матери Солта́-Хаджи́. Значит, надо двинуть туда актив: депутатов, учителей, культработников.
— Чтобы паломников казалось побольше? — иронически спросил Абдурахман.
Строгий Хаким надул щеки, пыхнул воздухом.
— Слушай, юрт-да! Должен же ты понимать, что в такой день самая горячая точка разъяснительной работы именно там, возле этой «святой» могилы! А у тебя небось один активист будет отсиживаться где-нибудь в лесном шалаше, другой… Не возражай! Я же не назвал Артагана? Просто так говорю. А кем стал ваш завклубом Али? Прорабом-дорожником? Чтоб я больше не видел замка на клубе.
— Хорошо, пойдет к могиле и Али.
— Али? Пожалуй, не надо. У него же кличка «Завмяждиг». Запускать человека с такой кличкой к паломникам — это ослабить действенность нашей агитации. И что за нелепая страсть у цабатоевцев — давать всем клички?
…От сельсовета Абдурахман решил послать Артагана.
— Понимаешь, Артаган, сам я там не смогу. Боюсь, не выдержу, что-нибудь слишком резкое скажу нашим цабатоевцам, если увижу их среди паломников. А у тебя на дороге все равно получится выходной. Выделил я активистов и от колхоза, от лесоучастка. Из школы пойдут Исхак и этот приезжий парень, физрук Руслан. Кажется мне, что он понятливый парень. Избачей тоже двигаю.
— Твои эти активисты хоть зикр умеют танцевать?
Юрт-да махнул рукой:
— Да говорил и я об этом Строгому Хакиму…
Место