…Перейдя через ущелье, Артаган сошел с тропы и двинулся прямо в крутую гору, чтобы сократить путь.
Паломники шли группами и в одиночку, шли старые и молодые, мужчины и женщины, с детьми и без детей. Сквозь густой лес, ревя мотором, прополз вверх грузовик, наполненный стариками. Шмелиное жужжание моторов доносилось до Артагана и сверху и снизу. Проехала крытая голубая машина с нарисованными на ней фигурами веселых человечков и зверят и надписью: «Театр кукол». Буквы разноцветные, бегут по борту вприпрыжку. Из окошек этой машины тоже торчали головы в мюридских тюбетейках.
Шли паломники молча, сосредоточенно. У стариков были благостные, задумчивые лица, люди помоложе оглядывались по сторонам с любопытством.
Артаган заметил впереди мать рыжего Эми, а за ней семенит, как барашек, Сацита в цветном платьице и с косынкой на голове. Бабушка маленькой Сациты то и дело тревожно оглядывалась, словно боясь, не настигнет ли их Эми. Артаган знал, что сам Эми никогда не ходил сюда, он не признает такие штуки и не стесняется говорить это людям в глаза.
Один из паломников, пожилой чабан по имени Зайнди́, которого Артаган знал по районным слетам передовиков животноводства, спросил шутливо, обгоняя Артагана:
— Что, Артаган, ты тоже к нам записался?
— Да вот за тобой иду. Теперь же везде призывают следовать за передовиками!..
— Воллахи, Артаган… — Зайнди замедлил шаг и проговорил сконфуженно: — Ну куда от обычая денешься? Люди идут — и я иду. И многие так. А сказать свое вслух не решаемся, чтобы не обидеть стариков.
— Мне же ведь говоришь?
— Тебе… ты совсем другой старик! Да и немало у нас теперь таких, как ты. Только жаль, что не часто мы ваш веский голос слышим. Вслед за вами и мы бы смелее говорили — те, что помоложе…
— Э-э… — усмехнулся Артаган и сказал вслед чабану: — Смелые мы люди! Только поглядываем один на другого, только подталкиваем друг друга.
— И то верно… — сокрушенно отозвался Зайнди.
Солнце пекло нещадно. От каменистой тропы шел жар, как в городе от раскаленного асфальта, но только здесь досаждала еще и пыль, поднятая колесами машин и ногами людей.
В хуторках, притаившихся вдоль лесной дороги, выставлены у ворот ведра с водой. Люди пьют одной и той же кружкой, а среди них есть и больные. «Ничего, от всех болячек исцелимся святой водой из родника самого Солта-Хаджи!» — утешают они себя, с надеждой шагая в гору.
«Все это тоже именем бога…» — с горечью думал Артаган, медленным горским шагом одолевая гору: руки за спиной, голова наклонена. Конечно, сегодня и Сяльмирза будет на поклонении. Артаган никогда не верил, что этот Сяльмирза человек и в самом деле искренне набожный: он всегда был глуп и ленив, но непомерно тщеславен. Из-за этого и примазался к сектантам. Там его способностей хватает, чтобы играть какую-то роль.
Выше дороги, через опушку леса, спешил Харон. Этот-то зачем явился?
Если люди не врут, Харона видели в доме Сяльмирзы во время сектантского зикра. Что-то связывает этих двоих. Тщеславие? Хоть чем-нибудь выделиться среди других… Ума, терпения, трудолюбия не хватает, так стараются хоть чем-нибудь другим взять и «славу» и рубль… Умные сектантские вожаки — не чета Сяльмирзе — ловко используют это. Молодых жалко… Даже таких непутевых, как Харон.
«А хорошо и в этом краю гор! — отвлекся Артаган от своих горестных мыслей, — Красота иная, чем в Ца-Батое. Вот здесь, с вершины, кажется, что не лес простирается внизу в сизой дымке полудня, а бескрайнее волнующееся море. В Ца-Батое такое не увидишь… Там море леса разодрано Гурсом».
…Как желтая пена морского прибоя, вокруг домика с могилой матери «святого» кружились паломники. Этот домик с потускневшей голубой крышей стоял в центре поляны, окруженный легкой оградой. Люди гуськом шли по тропке к домику, исчезали там на минуту и так же гуськом двигались назад, но уже спиной к калитке, исступленно пританцовывая на ходу. Они судорожно отрывали лоскутки от своей одежды и привязывали их к кольям ограды: по поверью, тогда сбудется любое твое желание. Вся ограда уже была в тряпичном разноцветье.
Мать рыжего Эми шептала трясущимися губами своей внучке Саците:
— Рви, рви свое платье… Повяжи лоскуток и ты, тогда аллах пошлет в наш дом милость, даст тебе нового братика вместо Ризвана.
Артаган, медленно покачиваясь на ногах, исподлобья смотрел, какие испуганные глаза у Сациты, как она лихорадочно старается оторвать лоскут от платья тонкими, покрытыми ссадинами из-за мальчишеских игр руками.
— Сацита, Сацита! — подмигнул ей Артаган. — Ни у одной барышни в Ца-Батое не видел я такого нарядного платья, как у тебя…
Она ответила ему с улыбкой:
— Новенькое — смотри!.. — но под требовательным взглядом бабушки все же оторвала от платья лоскут.
…Сделавшие свое дело спешили к срубу с родником, чтобы испить «исцеляющей» воды.
В стороне, на пятачке высушенной солнцем острой горки, бегали вкруговую, приплясывая, бородатые потные мужчины. По поляне разносилось их глухое хоровое пение, выделялось гулкое хриплое: «Ульиллах… Ульиллах… Ульиллах…» [43]
Руслан впервые видел все это, никогда не думал, что такое еще живет. Он смотрел на пляшущих бородатых людей с возбужденными потными лицами и отрешенными от мира, от всей сутолоки поляны глазами. Он заметил испуганную Сациту и еще нескольких ребятишек из Ца-Батоя.
Заметил и Сяльмирзу, который суетился возле каких-то неподвижных старцев с каменными, замкнутыми лицами. Заметил, что с Сяльмирзой о чем-то пошептался Харон.
Больше всего взор Руслана тянулся к домику с голубой крышей. Что там? Что привело сюда людей?
— Могила как могила, что там еще может быть? — вполголоса ответил ему Исхак Исхакович и неохотно пошел за ним к домику. — Только помалкивай, а то, не дай бог, заденем какого-нибудь фанатика…
Сквозь толпу на крыльце удалось пробиться с трудом. Руслан смог лишь заглянуть через головы в помещение, ничего толком не разглядел: там была полутьма, теснились люди. Закружилась голова от духоты и смрада, от запаха пота. Поскорее отсюда на воздух!
— Эти-то зачем сюда пришли? — злобно и истерично вскричала какая-то изможденная старушка в черном длинном платье, кивнув мокрым острым подбородком на Исхака Исхаковича и Руслана.
Руслан заметил, каким тяжелым взглядом смотрит Артаган исподлобья через ограду на побледневшее лицо Исхака Исхаковича.
Артаган, склонив голову, медленным шагом вошел в калиточку. Он боком легко перепрыгнул через канаву и поднялся на насыпь, поросшую травой.
Его видели теперь все, кто был внутри ограды и за ней, на поляне, кроме тех, кто кружился в зикре, вздымая ногами легкую пыль на верхушке горки.
Артаган