— Для подводного плавания, — объяснил завуч. — Отобрали у двух дружков, потому что они во время уроков ходили к Голубой скале. Ныряли там в поисках каких-то ракушек, чтобы доказать учителю, что в нашем ущелье когда-то было море.
— И не разбились там о камни? — удивился Артаган.
— Да, наверное, врут, что ныряли. У них фантазия знаешь какая…
— Нет! — раздался в дверях тоненький голосок. — Казбе́к и Майрбе́к никогда не врут!
Сказала это девчушка, выглянувшая из-за глобуса. Эта не рыжая, как Сацита, а темноволосая. Жесткие черные косички-кустики — вразлет. На круглом личике — коричневые конопушки. Как на грачином яйце. Или как на том месте географической карты, где отмечена точечками песчаная пустыня. Уши у девочки большие, прямо лопухи.
Это была Ахчи́ из пятого класса «Б», прозванная в школе на русский лад Денежкой [13].
В школе знали, что Ахчи старается все время дружить с Майрбеком и Казбеком. Девчонок она не признавала, славилась тем, что непостижимым образом всегда первой узнавала новости и не особенно пыталась держать их при себе, добавляя обычно ради полнейшей объективности: «За что купила, за то и продаю» (наверное, поэтому и прозвали ее Денежкой).
— Как ныряли, я сама видела, — обратилась она к Артагану, покраснев от волнения, что разговаривает с самим главой колхоза. — У Голубой скалы, только на другой стороне, гравий сполз с горы в речку после дождей, и там получилась такая заводь… Прямо тихое озерцо! Ненадолго, конечно. Но Майрбек и Казбек успели там понырять в масках. И мне дали разочек нырнуть, пока Хурьск нас не спугнул. Он отмывал там кузов.
— Отмывал кузов… Нашли мальчики ракушки? — спросил Артаган, прикрывая большими тяжелыми веками свои узкие глаза.
Ахчи молчала, кусая губы.
— Значит, не было у нас моря? — сказал Артаган и взялся за папаху, собираясь уйти.
— Не нашли мальчики никаких ракушек, — сказала Ахчи медленно. — И… и… никакого угля там на дне не видели, хотя нырнули еще разок сразу после того, как отъехал Хурьск. Все дно облазили.
Позвали Майрбека и Казбека.
— Не было там угля! — смело сказал Майрбек, сверкая быстрыми глазами. — Соврал вам Сумасшедший Харон.
— Вода могла унести… — начал было завуч.
— А пробки от пива? — горячо прервал его Казбек. — Вот они, две штуки. Как раз с тем числом, когда мы ныряли.
— Железные, их могло и не унести.
— А пуговица пластмассовая? Она же как уголь. Тоже лежала себе на донышке. У Харона как раз такой на комбинезоне и не хватает. Вот она, пуговица!
— Что же вы молчали? — насупился завуч.
— Ведь во время уроков мы ходили… — опустил голову Казбек. — Но мы бы все равно сказали. Даже если бы вы не отобрали маски… Ведь уголь наш, для школы. Какое право имеет Хурьск…
Артаган передал дело прокурору. Однако Харон сумел отвертеться. Он сказал, что назвал Голубую скалу в акте по ошибке. Машина застряла гораздо ниже по течению, перед самой Трубой. Так называли чуть ли не самое узкое место ущелья, где поток мчался между двумя скалами. Там не только уголь — там валуны несет, как песчинки. Сослались на забывчивость и «свидетели». Прокурор развел руками и прекратил дело. «Не могу же я строить обвинение на показаниях детишек», — сказал он.
Артаган все же позвал Харона и при всех сказал ему:
— Сдай машину.
— Я — вор?!
Председатель поднял на него глаза и, глядя прямо в лицо, сказал с усмешкой:
— Значит, понял, что я хотел сказать?
Харон кинулся было на председателя, но тот даже не шевельнулся на стуле. Хурьска успели схватить.
Потом он долго бродил без работы и вдруг исчез. Родители Казбека, Майрбека и Ахчи вздохнули спокойно: ведь Хурьск похвалялся в чайной, что все равно возьмет свое с тех, кто породил эти проклятых «маленьких доносчиков».
И вот, как это ни удивительно, Харон появился в ущелье в качестве… счетовода лесоучастка, расположенного неподалеку от Ца-Батоя. А теперь распускает клевету об Артагане, врет о каком-то зерне…
Артаган тогда же забыл об этом испорченном парне, да вот вспомнилась сейчас та история с углем, потому что машина переезжала место, где замерзал маленький Ризван.
— Бери левее… Теперь, на самой середине, руль сильно вправо и веди машину против течения… — тихо подсказал Артаган.
Как ни изменчиво русло Гурса, Артаган хорошо знал все броды, чем не раз удивлял шофера.
— Да, я вижу, у тебя и вправду свои разговоры с Гурсом, — сказал шофер, когда машина вырвалась на равнину и помчалась к Грозному по асфальту автострады.
В городе они подъехали к громадному белому зданию с большими каменными буквами через весь фронтон: «Совет Министров». Артаган вылез из машины, зашел в скверик, где журчал фонтан. Он снял свою старенькую папаху, побил по ней ладонью, чтобы избавить ее от пыли и взбодрить изредчавший от времени, слежавшийся курпе́й [14]. Потом зачерпнул ладонью, как большим ковшом, воды, освежил лицо, вытер его платком.
В подъезд Дома правительства он вошел неторопливо, чуть покачиваясь из стороны в сторону, словно разминая ноги, как всадник, только что слезший с коня. Поднялся на лифте на третий этаж, с улыбкой кивнул привставшему милиционеру и прошел мимо него в прохладный коридор с таким неторопливым достоинством, что милиционер только поглядел ему вслед и ничего не спросил.
В приемной председателя Артаган сказал девушке:
— Доложи ему, сделай добро: Артаган Темиров.
— А кто вы? У него люди сейчас.
— Кто? Учитель я. Учитель. Он знает.
— Он вас вызывал на сегодня? Когда вы с ним договаривались?
— Договаривались мы… сейчас вспомню… лет десять назад.
И Артаган рассмеялся своим тихим смехом, прикрыв веками глаза и отклонившись назад стройным, сухощавым телом.
Девушка тоже рассмеялась, но сразу сделала строгое лицо и пошла докладывать.
Они были когда-то, еще до войны, коллеги по народному просвещению — председатель Совета Министров и Артаган. Тот был тогда наркомом просвещения, а Артаган заведовал школой в Ца-Батое. Последняя встреча у