— Боб! — воскликнул Джерри. — Хоть ты-то не впутывай сюда политику!
…Соня смотрела через стол на сына — он сидел с мокрой шевелюрой, глядя на нее исподлобья, готовый биться до конца, — и, странное дело, ощутила прилив любви к Роберту. Он не спасовал перед ее политическими выпадами, ответил ей тем же, как взрослый, как равный.
— Нет, Джерри, Роберт прав, — сказала она, по-прежнему не сводя глаз с Бобби. — Без политики тут не обойтись. Да, Бобби, Советский Союз делал в прошлом ужасные вещи, такие же, как сейчас Америка. Ты прав, отправить тебя в Америку теперь — это то же самое, что послать тебя в Будапешт или Кабул под гусеницы русских танков.
— Я не это имел в виду, мам, ты же знаешь!
Конечно, она знала. Но это не меняло дела.
— Я знаю, что ты не поверишь мне, но я делаю это только ради твоего блага, Роберт…
— Ты же обещала! Ты дала слово!
— Да, я дала слово, но обстоятельства…
— Ты обманула меня! Ты обманула отца, чтобы он отпустил Франю в Россию! Ты с самого начала не собиралась меня отпускать!
— Как ты можешь называть свою мать обманщицей? — вознегодовала Франя.
— А тебя никто не спрашивает, заткнись, — завопил Бобби. Весь красный, с набухшими на шее венами, он вскочил и грохнул кулаками по столу. — Все вы одинаковые! — заорал он. — Гады русские, хитрожопые! Всегда все по-своему повернете! Врете, крадете, подглядываете да прикидываете, обманываете собственных детей!
— Хватит, Роберт! — воскликнула Соня. — Я твоя мать, и я не желаю слушать эту империалистическую чушь!
— Ах, не желаешь, мамочка! — заорал Бобби. — А не ты ли тут хвасталась, как лихо вы с «Красной Звездой» провернули дельце на бирже? Тоже мне, новые члены европейской семьи! Советский Союз месяц как приняли в Объединенную Европу, а вы уже успели всех облапошить! И еще называешь американцев империалистами!
— Да как ты смеешь!..
— У меня есть билет, и паспорт есть, и я американец, и поеду в Америку, и никаким долбаным русским меня не удержать! — провыл Бобби в слепой ярости. И бросился вон из комнаты.
— Ну и катись в Америку и подохни со всеми подонками-гринго! — закричала ему вслед Франя.
— Хватит, Франя! — приказал Джерри. — Иди к себе в комнату. Нам с матерью надо поговорить!
— …Парень прав, — ровным голосом сказал Джерри. — Мы дали ему слово, Соня. Это дело чести.
— Чести? — язвительно отозвалась Соня.
«Да что вы, русские, знаете о чести?» — чуть не вырвалось у Джерри, но он совладал с собой.
— По крайней мере, с точки зрения Бобби. — Он старался говорить помягче. — Если мы его не отпустим, он нас возненавидит, разве ты этого не понимаешь, Соня?
— Ничего, переживет.
— Нет. Потому что это действительно будет предательством.
— Патриархальная болтовня! — раздраженно заявила Соня. — И из-за этого ты способен отправить сына прямиком в осиное гнездо?
Джерри вспомнил, как Бобби, испачканный и загаженный, гордо поднял вверх свой американский паспорт.
— Да, если это необходимо ему, чтобы стать человеком, — сказал он. — Лучше пойти на риск, чем отказаться от мечты.
— Что ты говоришь, Джерри!
И Джерри вспомнил другого парня, который много, много лет назад бросил все, чтобы добиться своего, и девушку, которая помогла ему совершить это.
— Ты не всегда думала так, как сейчас, Соня, — мягко сказал он. — Разве ты не помнишь, как кое-кто поставил на карту все ради любви и мечты?
Взгляд Сони смягчился.
— Помню, Джерри, — сказала она, и рука ее протянулась через стол к его руке. — Ты поступил очень смело, и я помню это. Но сейчас все по-другому…
— Все говорили мне, чтобы я забыл о ней, и, если бы я не променял на нее свое благополучие, я не сидел бы сейчас здесь и не просил тебя оставить сыну его мечту.
Сонина рука двинулась на место, удаляясь от его руки.
— А если я этого не сделаю?
Джерри вздохнул. Нужно и теперь быть мужественным, не ради себя, но ради сына. И он собрался с духом.
— Если ты этого не сделаешь, Соня, мне придется проводить его завтра в посольство и передать на их попечение. Он имеет право на американское гражданство, и ему дадут его. И оставят в посольстве, покуда не придет время садиться на самолет.
— Я все-таки его мать, а он несовершеннолетний, — деревянным голосом возразила Соня. — Без моего разрешения они не обойдутся.
— Ты же русская, Соня. Ты серьезно думаешь, что американцы станут заботиться о твоем разрешении? Это теперь-то?..
— Если ты это сделаешь, я уйду от тебя, Джерри! — выпалила Соня.
— Ты меня заставляешь — что ж, я готов, — тут же отпарировал Джерри.
— Это шантаж.
— Называй как угодно.
Наступила долгая, тяжелая пауза — они не отрываясь смотрели друг на друга.
Наконец Соня вздохнула.
— Ладно, только на лето, — сказала она. — Но за это время он подаст заявление в Сорбонну. И вернется домой осенью.
— Это уж ему решать, разве нет?
— Он подает заявление в Сорбонну, или он не получит от меня разрешения уехать, — твердо сказала Соня.
— Уж больно суровые ты ставишь условия.
— Беру пример с тебя, Джерри.
— Я-то прошел суровую школу.
— Moi aussi [64], — сказала Соня.
И она поднялась со своего места и оставила его одного за неубранным столом в пустой комнате.
Новое антиамериканское выступление в Нижней Калифорнии
Не менее сотни мексиканцев, очевидно, находящихся под влиянием алкоголя и марихуаны, ворвались сегодня в торговые ряды «Саншайн-Плаза» в Либертивилле на южной окраине Тихуаны — они запугивали торговцев и успели причинить немалый материальный ущерб, пока их не выдворили силой американские охранники.
«Тихуанская полиция и пальцем не пошевелила, чтобы помочь нам, — сердито пожаловался Элтон Джарвис, управляющий „Санишин-Плаза“. — Раз мексиканские власти отказываются защищать американскую собственность, то как бы нам, жителям Нижней Калифорнии, не пришлось подыскать себе другое, более заботливое правительство».
— Что с вами стряслось, Соня? — спросил Илья Пашиков. — Вы еле ходите, прямо как у Достоевского…
— Простите меня, Илья, — пробормотала Соня. — Я знаю, что работа у меня не очень-то ладится. Дайте мне несколько дней, я наверстаю…
Илья пожал плечами.
— Почему бы и нет? — Он улыбнулся. — Берите хоть целую неделю. Никто не посмеет сказать, что за последний месяц мы этого не заслужили! Вернетесь, прикроете меня, а то моя подружка в Антибе совсем зачахла.
— Отпуск? — удивленно спросила Соня. — Вы