Конец декабря 1938 года. Каморка «Папы Крало» в дешевом районе Сиднея, Австралия.
Следующая ночь пришлась на двадцать третье декабря — пятницу перед Рождественским сочельником. Лёха доиграл в кабаке до самого последнего клиента, основательно перекусил остатками чужих ужинов и вышел в ночь, где пахло морем, углём и деньгами, которые гуляют без правильных хозяев. Недалеко от портового казино он ещё днём присмотрел место, идеально подходящее для его в высшей степени противоправных и сомнительных планов.
Он бы не стал заниматься этой ерундой, но его планам недоставало сущей мелочи — при наличных четырёх фунтах ему нужно было пятьдесят.
— Четыре фунта не спасут отца русской демократии, — ему вспомнился Остап.
— Я бы взял частями, но мне надо сразу, — тут же отозвался внутренний голос.
— Что-то вы, товарищ Бендер, подозрительно активно лезете в мой мозг в этот вечер! Нехорошее это предзнаменование! — думал Лёха, молча обматывая черенок от лопаты полосой тёмной ткани, аккуратно, но крепко.
Потом он уверенно направил свои потрёпанные ботинки стиля «гавнодавы» в сторону порта. Пошлявшись по улицам, наш герой окончательно выбрал точку. Краса и гордость морской авиации Союза воровато оглянулся по сторонам, нырнул в тень мусорных баков, ящиков и какой-то ржавой дряни — и стал ждать. Ждать он умел.
Через час показалась колоритная парочка. Впереди гордо вышагивал долговязый парень в брезентовой куртке, слегка перекосившись под тяжестью сумки на плече. Следом пыхтела здоровенная горилла человеческого вида и возмущалась на весь переулок:
— Понабрали слабосильных идиотов. Ну и что, что ты двоюродный племянник самого хозяина. Сам до конторы дойти не можешь. Третий раз за ночь с тобой прусь.
Минут через пятнадцать парочка на рысях продефилировала обратно, быстро и без спеси.
Лёха посмотрел на звёзды. Они начали бледнеть, ночь осторожно сдавала позиции утру.
Через тридцать минут Лёха стоял в тени, прислонившись к кирпичной стене, раздумывая, не закончить ли ему охоту и не пойти купить ли к утру булку.
Курьер подпольного казино — долговязый парень с лицом, будто созданным для вечных извинений, — выскользнул в переулок, оглядываясь и прижимая к груди тканевую сумку. Судя по походке, там лежало не состояние — в прошлый раз он тащил её куда тяжелее.
Когда курьер поравнялся, Лёха мягко шагнул ему за спину и с короткого замаха аккуратно треснул тяжёлой палкой точно по центру кепки. Не ударил — внёс ясность в происходящее.
Парень осел на колени скорее от неожиданности, чем от боли, выдохнул что-то бесформенное и завалился на брусчатку. Лёха подхватил его за ноги, оттащил в темень между ящиками, проверил пульс — жив. Вытащив содержимое сумки и распихав его по карманам, он аккуратно сложил сумку и сунул её курьеру под голову, как подушку для временно выбывших.
После чего исчез за углом, как исчезают тени, которым пообещали яркое солнце.
Однако, пройдя буквально два квартала, наш прохиндей был остановлен резким, как выстрел, свистком. Справа к нему спешил типичный местный страж порядка — высокий, округлый в плечах и животе, весь как бы собранный из служебного усердия и прекрасного обеда. На голове сияла — нелепая шишкообразная каска, словно доставшаяся ему в качестве циркового реквизита от лондонских коллег. В его руке вертелась дубинка, которой он размахивал так, будто собирался дирижировать симфонию под названием «Куда, паршивец?».
Лёха, не сомневаясь ни секунды, развернулся и припустил что было сил. Гавнодавы на ногах тянули его назад, как два здоровенных якоря, и прибавить скорости никак не выходило. За спиной росли разъярённые вопли и периодически слышался звенящий свист, от которого казалось, в воздухе разливается азарт погони.
«Придурок! Так он сейчас весь квартал перебудит, — подумал Лёха, — и тогда меня толпой заловят».
Он резко свернул за угол — так резко, что собственная тень проскользила вперед и только потом, опомнившись, соединилась с хозяином. И когда разъярённый полисмен, с открытым ртом и свистком наперевес, пролетел мимо него, Лёха, собрав в кулак честную злобу трудящихся, отоварил своей палкой стража по шишкообразному шлему. А потом, для надёжности и из уважения к ремеслу, ещё разочек. И ещё разочек.
Полицейский закачался и рухнул на землю. Изо рта торчал шнурок от свистка, предательски темнеющий на утреннем воздухе.
— Проглотил, придурок! — заметил Лёха деловито. — Будем надеяться, не подавится.
Полисмен заворочался, что-то глухо и крайне нечленораздельно бормоча.
— Что-то у тебя, товарищ Кокс, входит в дурную привычку бить людей палкой по голове, — заметил внутренний голос, что обычно появляется после отвратительного развития очередного блудняка и никогда — до.
Лёха вздохнул, будто соглашаясь с упрёком небесной канцелярии.
— Ничего не поделаешь, — ответил он ей мысленно. — Вино, карты и бабы, а теперь ещё и полисмэны — неприменно доведут до цугундера!
И Лёха, не испытывая педагогического интереса к дальнейшей фонетике местного стража порядка, вновь рванул вперёд, прижимаясь к тени домов и мысленно призывая удачу:
«Только не сегодня — без свидетелей и стимуляции палками по ребрам сочинения на тему — как я провел эту ночь».
В своей норе он пересчитал добычу и обескураженно хмыкнул. Двенадцать фунтов десять шиллингов. Очень прилично, но небогато. К Союзу ближе он не стал.
Если и была в этой авантюре мораль, то самая простая: экспроприация бывает тихой, быстрой и аккуратной, но удача — существо капризное и крайне несговорчивое.
Конец января 1939 года. Каморка «Папы Крало» в дешевом районе Сиднея, Австралия.
Вооружившись огрызком карандаша, обрывком бумаги и крайне приблизительными данными, Лёха сел подсчитывать примерную стоимость доставки собственной тушки в столь нежно любимый и желанный им Союз. Цифры выходили кривые, но понимание их порядка было ясным, как стакан мутной воды в австралийской пустыне.
Первый путь вёл во Владивосток. В целом Лёха даже склонялся именно к нему. Третьим классом до Гонконга, а там — шляться по пристаням, выглядывая прямой пароход до Владивостока. Говорили, что такие ходят — и советские, что было хуже. В ушах до сих пор всплывали замечательные перлы от «Ишопы». Или проклятых буржуев — что было лучше, но ходило реже.
Выходило фунтов пятьдесят, а то и все пятьдесят пять. Можно