Потом он вздохнул, пристально глянул на серого чиновника и улыбнулся.
— Ладно. Давайте свой контракт.
Середина июля 1939 года, палатка в учебной части под Марселем.
Соус-лейтенант — да, да, именно так именовался младший офицерский чин во французских ВВС, Алекс Кокс, он же капитан Алексей Хренов в подполье, сидел за шатким столиком в палатке для отдыха, где воздух пах одновременно авиационным маслом, кофе и тоской по дому. Он медленно выводил буквы, будто каждая из них проходила паспортный контроль, прежде чем отправиться в далёкую Австралию — человеку, которого он узнал случайно, но который, по странной прихоти судьбы, сыграл куда более интересную роль, чем иные близкие знакомцы.
В письме он излагал идеи просто и почти нежно: про шестьсот миллионов кроликов, что грызут континент как бесплатный сыр; про тридцать тысяч китайцев, способных превратить любую дичь в ресторанную классику; про консервные заводы, что должны расти быстрее самих кроликов; и про хитрость, которую цивилизация изобретёт лишь через двадцать лет — морские контейнеры и хладогент.
«Если хотите заработать по-настоящему, — писал он, — организуйте всё это до конца тридцать девятого года. Потом мир снова начнёт сходить с ума — можно будет продать любую консервированную жратву за любые деньги».
Он подписался «ваш Алекс Кокс», добавил «француз по стечению обстоятельств», аккуратно запечатал конверт и отправил самой срочной авиапочтой фирме «Кольтман и сыновья» в далёкую Австралию — ну мог себе позволить.
Месяц спустя, когда Алекс, уже будучи направлен в боевую эскадрилью, уже почти забыл, что называл кроликов «прыгающими котлетами», ему принесли письмо. Толстое и внушительное — уляпанное почтовыми штампами половины мира. Разорвав конверт, Лёха погрузился в чтение.
Мистер Кольтман писал:
«Твои идеи, сынок, мы рассмотрели на расширенном совете. Иногда ты пишешь конечно полный бред, не хуже моей сивой кобылы, но, ей-богу, в твоих мыслях чувствуется наш характер! Оборудование заказали, с китайцами думаем, как эту проклятую саранчу сюда везти. — далее начинались интересные загадки — Знак признательности получишь отдельно».
«И ещё — выделили тебе 2% голосующих акций новой компании COX BUNNY BOOM.».
«Сука…» — подумал наш герой с искренним восхищением. — «Лёша два процента».
Следом из коробки выпала готовая этикетка — напечатанная просто, но щедро и со смыслом.
Сверху красовалось уверенное:
COX BUNNY BOOM
Чуть ниже, слева, бодрый, нагловатый кролик подмигивал так, словно он был в доле и получает откаты морковкой. Справа — вполне узнаваемый Алекс Кокс наворачивал что-то из банки.
В самом низу шла надпись крошечным, скромным шрифтом, словно шёпотом: Koltman Sons, Rabbit Meat Canning Division .
Лёха уставился на эту миниатюру собственной славы и нелогично подумал — почему на банке с тушёнкой изображена корова, а на Uncle Ben’s — старый негр? Кстати, надо бы и Доширак изобрести. Хорошая вещь!
«…Раз ты уж попал в эту малюсенькую Францию, мы тут посмотрели по карте, там, кстати, и Англия оказывается рядом, — писалось в конце письма угловатым почерком мистера Кольтмана, — не посрами семью Кольтманов и Коксов. Ты нам почти родственник, немедленно прими меры для продажи!»
Алексей перечитал шикарную строку трижды.
Он, соус-лейтенант ВВС Франции, лётчик, авантюрист поневоле… и вдруг — коммивояжёр на кроличьей тушёнке!
И впервые за долгое время заржал так легко и весело, будто снова стоял под жарким австралийским солнцем.
Внизу письма, где деловые обороты уже уступали место семейной теплоте и лёгкому безумию, красовалась приписка:
«P. S. Присылаю тебе фото Лили. Она хорошая девочка и моя племянница. Ей пока… ей уже почти четырнадцать, и она легко объезжает любых мустангов, стреляет со ста ярдов в шиллинг и, между прочим, ждёт — не дождётся выйти за тебя замуж».
Фото действительно лежало в конверте: Светловолосая девчонка с косичками в широкополой шляпе, сидя на лошади, целилась в фотографа из револьвера.
Тут наш герой просто выпал в осадок.
«Хренов! Тебя ещё так и объезжать начнут в семейной кровати! А чуть вышел спор — раз и револьвер у глаза! Что-что ты сказал, дорогой⁈» — в ужасе забилась мысль в сознании, — «Бл**ть! Жених из Франции!».
И он впервые за день почувствовал, что мир окончательно сошел с ума и несёт его куда-то вскачь: кролики, самолеты, французы и потенциальные невесты путаются в один большой жизненный узел.
А через пару дней Лёху вызвали в штаб эскадрильи и адъютант удивленно презентовал ему дорого выглядящую посылку:
— Самый дорогой оружейный магазин Парижа, с улицы Риволи! — с придыханием и завистью произнес он.
Лёха открыл увесистую коробку.
Внутри нашлись: строгий футляр из тёмного дерева с тёмным, вороненым «Кольтом», документы на приобретение, пять пачек патронов и аккуратно сложенная записка.
Он развернул её.
«Мы тут решили, что в этой вашей отсталой Европе лётчику без нашего фирменного сувенира никак. Целься лучше, сынок!»
Лёха повертел воронёный ствол, как редкую игрушку — тяжёлую, уверенную, внушающую доверие. Навёл на дверную ручку, потом на лампу, потом в потолок, словно проверяя, поймёт ли французская действительность разговорный акцент его Кольта. Вздохнул, покачал головой: ну да, австралийская «родня» знала, как «поддержать» вовремя.
Вечером французы потащили его стрелять по жестяным банкам за казармой. Они принесли свои MAS 35 — приличные, но всё же с точки зрения Лёхи — игрушки.
Лёха взвёл Кольт. Он поднял пистолет двумя руками, прицелился, задержал вдох и нажал спуск. Бахнуло так, словно кто-то шарахнул дверью амбара. Банка улетела куда-то на Луну, французы присвистнули.
«Вот это — звук, — подумал наш герой. — Карманная артиллерия в действии».
И продолжил стрелять, с каждой банкой всё больше влюбляясь в неудобный, тяжёлый, но честный американский ствол. Лёха посмотрел на воронёный ствол, вздохнул, покачал головой и пробормотал:
— Ну теперь я без сомнения родственник! Как бы и правда жениться не пришлось!
Лёха не долго думая заказал разговор с единственным армейским небожителем, которого знал — тем самым серым человеком из контрразведки Генерального штаба. Человек выслушал историю про австралийских фермеров, кроликов, тушёнку, с тем терпением, какое бывает только у людей, привыкших слушать весьма странные объяснения.
Потом сказал почти ласково:
—