Волшебная сила пастырей и Чар – это небесный свет. Первородная Тьма же – полная ему противоположность. Когда в наш мир проникает лишь ее малая часть, все, кто владеет волшебством, этого обычно не замечают. Но если Тьмы много, это заставляет кровь тех, в чьих жилах струится волшебство, буквально пылать от ужаса, как если бы она вскипала изнутри.
– Что ты хочешь сказать? – нетерпеливо оборвал его Раг.
Найши вскинул на него горькие глаза.
– Улла была права. Мы опоздали. Химера возродила поветрий.
* * *
Рукс смотрела на то, что творилось на острове, отказываясь верить своим глазам. Ее резко замутило от этого действа, от химеры, от самой себя, обостренным зрением лиса-оборотень видела всех, кто находился на острове.
Большинство было одето в исподнее – химера забрала людей прямо из кроватей, из собственных домов. Их взгляды не выражали ровным счетом ничего, но Рукс чувствовала, как рвалась наружу их истинная суть, запертая волей химеры.
Мужчины, женщины, дети, некоторые были даже младше Рукс, когда она попала на Подгорную бойню. Нити их жизней могли бы виться еще долго, в горестях и радостях привольной островной суеты, но химера решила за них иначе.
Рукс скрежетнула зубами. Теперь она понимала: Мерек нарочно отослала ее на черный рынок, чтобы она не могла помешать ее вопиющему плану. Ибо если бы Рукс узнала обо всем, то непременно бы попробовала противостоять.
Химера убедила ее, что укруты наловят зверей в силки, и этого будет довольно. А Рукс поверила, наивная идиотка. И не потому, что доверяла химере, нет, ей хотелось верить, что мрак, затопивший Мерек, оставил хотя бы крупицы живого сердца. Но это было не так, теперь она это хорошо понимала.
Все существо химеры было одним сплошным мраком, таким же черным и гибельным, как поветрие, что покорно висело за ее спиной, в ожидании, когда из небытия поднимутся его собратья.
А потом люди разом разбили камни, и началось самое жуткое. Рукс видела и слышала, как они кричали, охваченные багровым огнем. Как слезала кожа с их тел, оставляя под собой лишь окровавленное мясо. Как градом катились слезы по детским щекам. А потом в их глазах протаяло понимание, осознание происходящего.
То ли химера освободила их от своей воли, пожелав еще сильнее помучить перед гибелью, то ли боль сделалась столь невыносимой, что выжгла чужую волю из их существа. Рукс видела, как женщины, превозмогая нестерпимую муку, потянулись к детям.
Некоторым это удалось. Они так и сгорели вместе, сжимая друг друга в тесных предсмертных объятьях. А потом тела людей, наконец, обратились в прах. И все закончилось.
Над островом лишь зловеще витали багровые искры. Рукс с изумлением осознала, что, пока наблюдала за тем, что творилось, забыла, что надо дышать, и совсем как тогда, в замке, безотчетно стиснула кулаки, одновременно выпустив когти.
Теперь ее собственная кровь, алая, как калиновый сок, бежала по пальцам, ударяясь о пыльные палубные доски. Превозмогая боль, Рукс втянула когти и, охваченная странным волнением, коснулась окровавленной рукой своего лица.
По ее щекам бежала соленая влага. Губы Рукс задрожали. Она не помнила, когда плакала в последний раз. Порой ей казалось, она совсем разучилась. Такие же слезы бежали по ее щекам в тот роковой день, когда она потеряла семью. Когда несколько тигров-оборотней, грабителей и работорговцев, пришли в ее дом, убили отца, смертельно ранили мать и сестру, а после подожгли дом.
Рукс почуяла пламя из леса, где ребенком любила бродить перед сном. Она помнила, как бежала на запах гари и дыма, на истошные вопли родных. Они горели и кричали точно так же, как эти люди сегодня. А в дверном проеме, сквозь всполохи огня, Рукс увидела тела матери и младшей сестренки, слившиеся воедино в предсмертном объятии, сплавленные кожа к коже безжалостным огнем. А потом тигры-оборотни схватили Рукс.
Они желали ее убить, но в девочку точно вселился зверь. Она располосовала лицо оборотню, что ее держал, и убила бы, если бы их вожак не вздел ее в воздух за шкирку, как нашкодившего щенка.
– А эта дикая, – довольно протянул он, оглядывая ее. – И сильная. Убивать такую жаль. Зато я знаю, кто будет готов заплатить за это злобное отродье высокую цену.
Он швырнул ее в ноги своих сообщников. Рукс больно ударилась о камни и зашипела, выпустив клыки. Она рванулась было с места, охваченная жаждой впиться проклятому оборотню в глотку, но сверху ее придавил чей-то грязный сапог, Рукс ткнулась лицом в пыльную землю, задыхаясь и брезгливо отплевываясь.
– Спину ей не сломай, – бросил вожак. – Попортишь товар, и тогда я его не продам. Свяжите ее, – приказал он. – Мы едем на Подгорную бойню.
– Рукс! – нетерпеливый окрик вырвал ее из мрачной бездны воспоминаний.
Она вскинула безрадостные глаза. На нее с нетерпеливым ожиданием глядела химера.
– Я отправляюсь на остров, – жестко бросила та и поморщилась. Верно, приметила и ее кровь, и слезы.
– Ты со мной?
И только тогда Рукс увидела жуткие исполинские тени, поднявшиеся над черным песком. Вдох застрял в ее пересохшем горле. У Мерек получилось. Первобытная Тьма вновь вернулась в Запредельные земли.
Рукс перевела взгляд на химеру, запоздало вспомнив, что та ожидает ответа. А ждать Мерек не любила, и разгневанное лицо ее уже пошло жуткими багровыми пятнами.
– Я… – выдавила Рукс, – останусь здесь. Думаю, пока поветрия не присягнули тебе на верность, на острове мне угрожает опасность.
– Когда это ты стала такой осторожной? – Химера недоверчиво изогнула бровь. – На тебя не похоже.
Рукс гордо вздернула подбородок.
– А с чего мне не быть осторожной с существами, уничтожающими миры?
Химера пожала плечами:
– Как знаешь, – и принялась спускаться по трапу в лодку.
Рукс наблюдала, как Мерек отплывала от корабля, покачиваясь на темных волнах, пока маленькое судно не уткнулось острым носом в берег. В ее голове не было ни рассуждений, ни мыслей. Жертвоприношение десятков людей в угоду Мерек подвело черту в ее сознании и сердце.
Дольше находиться здесь она не могла. Всю свою жизнь Рукс считала владельца Подгорной бойни самым жутким тюремщиком на свете, пока не попала к тюремщице пострашней.
Рукс убивала безжалостно и хладнокровно, убийство для нее было чем-то естественным, точно с этим умением она пришла в этот мир. Но у нее было одно-единственное табу, единственное «нет», негласное, о котором она не говорила никому и боялась признаться даже самой