Королевская власть в эпоху Толедского королевства. Вестготская политическая теология. «Вестготская симфония»
После смерти Леовигильда и принятия никейского христианства его сыном и преемником Реккаредом, новая эпоха началась и в истории королевской власти. III Толедский собор (589 г.), объявленный сторонниками его курса «новой Никеей», не только окончательно осудил арианство и провозгласил всеобщее принятие кафолической веры, но и положил начало традиции поместных толедских соборов. Этот институт стал основным средством формирования вестготского канонического права, положения которого приравнивались к королевским законам посредством института lex in confirmationem concilii, издававшегося правителем в завершающий день работы собора или вскоре после его окончания.
Особое значение для определения нового качества королевской власти сыграли постановления IV Толедского собора (633 г.), председательствовал в котором сам знаменитый Исидор Севильский. Во имя четкого разграничения легитимного короля и короля-узурпатора (rex tyrannus) отцы собора впервые в политической истории не только Толедского королевства, но и всего раннесредневекого Запада начали разработку детальной процедуры вступления короля на престол, а также тех норм и правил, которыми правителю надлежало руководствоваться в период пребывания у власти. Начало этой традиции положил сам Исидор Севильский: в частности, именно ему принадлежит формула, отражавшая самую суть нового понимания королевской власти: «Ты король, если поступаешь справедливо; если же действуешь иначе, то им не являешься» (лат.: rex eris si recte facias, si non facias non eris (Isid. Etym. IX.3.4; ср.: Isid. Sent. II.48.7–11)).
В дальнейшем эту идею все более подробно разрабатывали в своих сочинениях наиболее видные интеллектуалы своего времени — Браулион Сарагосский, Ильдефонс Толедский, Тайон Сарагосский, Евгений II Толедский, Юлиан Толедский и некоторые другие. Их политические идеи неизменно опирались, главным образом, на аргументы, почерпнутые из Священного Писания (прежде всего — из Ветхого Завета), и излагались, как правило, в форме проповедей, наставлений, литургических гимнов и в других жанрах, характерных для христианской литературы. Именно поэтому испанский историк Х. Орландис вполне обоснованно назвал эти идеи «вестготской политической теологией». Действительно, согласно ее положениям в своей деятельности монарху надлежало реализовывать христианские добродетели, а судить об успешности этой миссии должна была Церковь. Этот принцип определял идеал неразрывного единства королевской власти и Церкви (главным образом, в лице ее епископата), основанного на их согласии (гармонии) и сотрудничестве (синергии), которые Церковь уподобляла единству Божественного и человеческого естества и божественной и человеческой воли Христа, «нераздельным и неслиянным».
Подобная конструкция, явно ориентировавшаяся на византийские образцы, может показаться не более чем консервативной утопией и в какой-то мере действительно таковой и являлась. Однако в Испании VI–VII вв., пережившей крушение Западной Римской империи и гибель обеспечивавшегося ею режима «римского мира», существовавшей в условиях непрекращающихся усобиц, формирование «вестготской политической теологии» и ее утверждение в общественном сознании путем целенаправленной деятельности Церкви (о чем еще будет сказано ниже) имело огромное практическое значение. Там, где насилие и произвол превратились в повседневное явление, постепенно появлялись новые нормы социальной жизни, исходившие уже не от ушедшей в прошлое императорской власти и изначально связанных с ней властных структур на местах, превратившихся в инструмент обеспечения эгоистических интересов знати, а от христианской Церкви. В отличие от римских императоров испано- и галло-римский епископат не обладал средствами принуждения к миру; зато после окончательного утверждения кафолического христианства на его стороне был непререкаемый авторитет вечного августиновского Града Божьего. Кроме того, именно Церковь придавала новое качество королевской власти, для которой обеспечение соблюдения новых правил становилось не только практически значимой функцией, но и высшей миссией, неуклонное следование которой вознаграждалось райским блаженством.
В процессе разработки положений «вестготской политической теологии» глубокий смысл имело и обращение к византийским образцам. В сознании правящей верхушки Восточная Римская империя, пусть и являвшаяся военно-политическим соперником Толедского королевства до конца первой трети VII в., неизменно воспринималась как оплот кафолического христианства, никейской веры, с одной стороны, и как эффективный инструмент обеспечения мира и процветания, с другой. И то, и другое обеспечивало очевидную притягательность византийской модели, в свою очередь объясняющую стремление воспроизвести ее значимые элементы на испанской земле. На уровне идеологии это стремление отразилось не только на уровне институциональной организации королевской власти и кодификации королевского законодательства (см. об этом ниже), но и, в первую очередь, в осмыслении Толедского королевства (и испанских провинций — как его сердца) в категориях новой империи. Уже в сочинениях Исидора Севильского, прежде всего — в прологе к его «Истории королей готов, вандалов и свевов», мы видим панегирик испанской земле, восхищение ее природными ресурсами, хозяйственным и экономическим потенциалом; в этом контексте по-новому воспринималась и история «народа готов», храброго и доблестного, расселение которого в Испании трактуется церковным писателем как исполнение предначертанной свыше миссии. Соединение великой земли и великого народа дает начало новому восприятию испанских земель — не как осколка рухнувшей Империи, но как самодостаточного политического образования, строго говоря, ни в чем не уступающего могущественной Восточной империи. Разумеется, о последнем не говорилось прямо. Однако в нашем распоряжении вполне достаточно и косвенных данных на этот счет. Показательно, в частности, что применительно к галло- и испано-римской знати Толедского королевства Исидор перестает использовать понятие «римляне» (Romani) — последнее используется лишь для обозначения византийцев-ромеев, тогда как испанская знать вне зависимости от этнического происхождения начинает именоваться «готами» (Gothi). Завершение этой тенденции мы видим в сочинениях Юлиана Толедского, творившего в последние десятилетия VII в. Испания в ее естественных границах воспринимается уже как непреложный факт, не только географический, но и политический и культурный. К северу от нее проживают враги — «франки» и «галлы», которым противостоят жители полуострова, именуемые не только «готами», но и (внимание!) «испанцами» (Hispani); следует обратить особое внимание на содержание последнего понятия, которое у Юлиана Толедского имеет не только чисто географический, территориальный смысл, известный уже римским географам, но и смысл политический. «Испанцы» — те, кто подчиняется правителю Испании, «благочестивому королю», власть которого санкционирована Богом и Церковью, а потому сопротивление ей — тяжкое преступление, заслуживающее жесточайшего наказания.
Следует подчеркнуть, что, как и всякие социальные нормы, положения «вестготской политической теологии» на практике соблюдались далеко не всегда; но даже их нарушители не могли игнорировать их справедливости, подкрепленной всем авторитетом Церкви и христианского Бога-Троицы. Так закладывались основы нового политического порядка