Он смотрит на меня несколько секунд, взгляд пустой, непроницаемый. Потом его улыбка медленно сползает, уступая место чему-то более холодному и расчетливому.
— Ты сильнее, чем я думал, — произносит он, будто самому себе. — Но сила тоже может быть слабостью. Помни об этом.
Я не отвечаю, отказываясь поддаваться на провокацию. Я не могу позволить ему увидеть, насколько он уже вывел меня из равновесия; как близок к тому, чтобы прорвать мое хладнокровие. Мне нужно выбраться отсюда к черту.
— Я расскажу тебе о девочке. — Призрак наклоняется вперед еще ближе, голос становится низким, заговорщицким. — Но ты должна дать мне кое-что взамен.
Я приподнимаю бровь, не скрывая скепсиса, но остаюсь на месте. В стеклянной перегородке между нами всего несколько маленьких отверстий, но я видела, на что он способен.
— И что же, по-твоему, я могу тебе дать?
Его улыбка возвращается, темная и извращенная.
— Твоё время, доктор Эндрюс. Твоё внимание. Я хочу знать, что тобой движет, что не дает тебе спать по ночам. Хочу понять тебя так же глубоко, как ты думаешь, что понимаешь меня.
Горло сжимается, и я с трудом сглатываю, осознавая всю тяжесть его слов. Это не просто одержимость — это потребность доминировать.
— Ты ничего от меня не получишь. — Я бросаю на него сердитый взгляд и разворачиваюсь, готовая уйти.
— Женева.
Стоит ему произнести «Женева», как я застываю. Впервые услышать его голос, произносящий моё имя, пропитанный темным, коварным обаянием, ощущается почти как вторжение. Будто он проник внутрь и сорвал еще один слой моей защиты, которую я так тщательно выстраивала, одновременно лаская меня.
Я заставляю себя сделать вдох, чтобы унять дрожь в руках. Я не оборачиваюсь. Не могу. Если посмотрю на него сейчас, боюсь того, что увижу… и того, что почувствую.
— Женева, — повторяет он, тише, почти с извинением. — Не уходи. Не сейчас.
Часть меня хочет выбежать из комнаты, увеличить расстояние между собой и этим голосом, этим мужчиной, настолько, насколько позволяют стены. Но есть и другая часть — более темная, более любопытная — которая хочет остаться, услышать, что он скажет, понять, почему он так зациклен на мне.
Я вонзаю ногти в ладони, используя боль как якорь, способ не потерять связь с реальностью.
— Ты не заслужил права называть меня так.
— Но это же твоё имя, разве нет? И оно тебе подходит. Такое сильное, уравновешенное. Но в нем есть и едва заметная уязвимость. Мне нравится.
Я с трудом сглатываю, горло перехватывает. Искушение обернуться, встретиться с ним взглядом, потребовать ответы всепоглощающее. Но именно этого он и добивается.
— Я ухожу, — говорю скорее себе, чем ему, как будто заявление придаст мне решимости действительно сделать это. Я делаю шаг к двери, заставляя ноги двигаться.
— Доктор Эндрюс. — Его голос тихий и настойчивый. — Ты убегаешь, но тебе не скрыться от меня. Ты ведь знаешь это. Я уже в твоей голове. Ты будешь думать обо мне еще долго после того, как выйдешь из этой комнаты. Будешь слышать мой голос, представлять моё лицо. Будешь гадать, что я делаю, о чем думаю. И ты вернешься. Потому что тебе нужны ответы не меньше, чем мне.
Мышцы напрягаются, когда я выпрямляю спину.
— Правда это или нет — тебе не узнать.
— А тебе не найти Анну Ли вовремя без моей помощи.
Я резко разворачиваюсь, округлив глаза.
— Она жива?
Он какое-то время изучает меня, будто взвешивая ответ, затем медленно кивает.
— А теперь будь хорошей девочкой и вернись ко мне, поиграй еще. — Мягкие слова скользят по коже, как физическое прикосновение, чувственное и дразнящее.
— Нет. — Я скрещиваю руки на груди, подчеркивая свою позицию и собирая остатки самообладания. — Я устала от твоих игр.
— Ладно, этот раунд за тобой. — Его тихий, дразнящий смех вызывает у меня мурашки по спине. — Последняя просьба, и я скажу всё, что тебе нужно, чтобы найти девочку.
— Я слушаю.
В глазах Призрака вспыхивает что-то еще более мрачное, опасное. Он откидывается на спинку стула, цепи позвякивают, и по его губам медленно расползается улыбка, вызывая дурное предчувствие.
— Я хочу, чтобы ты показала мне настоящую себя, доктор Эндрюс. Ту часть, которую ты держишь взаперти, пряча под правилами и профессионализмом.
— Я не понимаю, о чем ты говоришь.
— Ты прекрасно меня понимаешь. — Его голос низкий и скользящий, как шелк. — Я видел это в твоих глазах. Как ты цепляешься за контроль, как стараешься удержать свою идеальную маску. Но я также вижу трещины, ту часть тебя, что жаждет вырваться из всех правил и ограничений, которыми ты себя заковала.
Меня накрывает смесь страха и чего-то другого… чего-то такого, что я не хочу признавать. Он говорит о самых глубоких, самых темных уголках моего разума, местах, куда я никогда никого не пускала. Куда и сама-то едва заглядывала. И это пугает меня.
— Ничто из того, что ты говоришь, не является правдой.
Он медленно качает головой, раздражающая улыбка не сходит с его лица.
— Это правда. Твоя правда. Ты прячешься за красивой оболочкой, притворяясь тем, кем ты не являешься, потому что боишься. Боишься того, что случится, если отпустишь себя и позволишь кому-то увидеть настоящую Женеву. Но я вижу её. Я. Вижу. Тебя.
Я сжимаю кулаки так сильно, что костяшки белеют, а предплечья начинают ныть от усилия оставаться неподвижной. Его слова слишком близки к истине, которую я так долго хранила в секрете. И я ненавижу его за это. Я ненавижу, потому что он увидел то, что я всю свою жизнь скрывала от всех.
От самой себя.
— Ты ошибаешься, — выдавливаю, но убежденность в моём голосе тает.
— Правда? Ты так зажата и дисциплинирована, что уже забыла, что значит быть живой. Ты хочешь испытать что-то настоящее, что-то необузданное.
Я хочу накричать на него, заявить, что он не прав, что он ничего не знает обо мне. Но слова не идут. Потому что в глубине души, в той части меня, которую я всегда держала под замком, я знаю, что он прав. Всю жизнь я строила стены, придумывала правила, чтобы держать себя в узде, защитить себя от хаоса, который, как я боялась, вырвется наружу, если я хоть раз позволю себе ослабить контроль. И в итоге сама стала пленницей этих правил, застряв в жизни, которая больше похожа на клетку.
— Ты не знаешь меня, — говорю я. — Я не собираюсь потакать твоим больным фантазиям.
Он тихо смеется.
— Речь не о том, чтобы потакать мне. Речь о том, чтобы