А она… она просто признала. Признала перед ними свою любовь к Арсению. Признала свою слабость и тоску. Признала их право любить отца. Она не стала винить их в предательстве, не стала настраивать против него, как это сделала бы её собственная мать. Она не испугалась своих чувств и не стала их прятать. Она поступила правильно. Мудро. По-взрослому.
И против такой женщины, против этой тихой, всепоглощающей, прощающей любви — у меня нет оружия. Никакого.
— Уверена, что вы вернётесь в Россию сами, — раздаётся рядом со мной насмешливый голос. — Уже через пару месяцев.
Я оборачиваюсь. Елена Ивановна медленно, с театральным изяществом, вытирает кончики тонких, сухих пальцев влажной салфеткой. Её взгляд, холодный и всевидящий, скользит по моему лицу, и в уголках её губ играет ядовитая усмешка.
Она торжествует. Она знает, что её план сработал.
Я сжимаю зубы так, что сводит скулы. Воздух с силой вырывается из моих ноздрей.
— Посмотрим, — глухо, с неподдельной угрозой, отвечаю я.
Она не понимает. Никто не понимает. Я не сдамся. Не сейчас.
Надо ускорить процесс с суррогатной матерью. Я должна отвлечь Арсения. От Павлика, от Аришки, от его мерзкой, манипулирующей матери и от его бывшей, слишком правильной жены.
Новым ребёнком. Маленьким, милым, беззащитным существом, которое будет безраздельно принадлежать нам. С розовыми щёчками, первой улыбкой, молочным запахом.
Может быть, даже хорошо, что они улетают. У меня будет больше простора для манёвра. Больше времени, чтобы завоевать сердце Арсения окончательно и бесповоротно.
Не будет этих вечных разговоров о детях, этих слёз, этого постоянного, незримого присутствия Полины в нашем доме, в наших разговорах, в его мыслях. Он будет только моим. Только моим.
Да, он будет скучать. Будут звонки, будут слёзы по ночам. Но я буду рядом. Я буду его утешением. Я подарю ему нового ребёнка. И тогда… тогда всё изменится.
Я все сделаю так, чтобы он стал реже звонить Аришке и Павлику. Я эту разлуку переиграю в своих интересах.
Я смотрю, как Арсений отпускает Аришку. Девочка, всхлипывая, возвращается к матери. Полина открывает объятия, и дочь прижимается к ней, как маленький, раненый зверёк. Опять ревет.
Арсений медленно выпрямляется. Его лицо — маска сдержанной боли. Он проводит рукой по волосам, и этот знакомый, нервный жест заставляет моё сердце сжаться от ревности. Он смотрит на них. На свою бывшую семью.
— Посмотрим, — кивает рядом Елена Ивановна и складывает грязную салфетку в аккуратный квадратик, а после прячет в карман легкого пальто.
А я уже представляю, как держу на руках ребёнка Арсения. Нашего ребёнка.
Елена Ивановна шагает к Арсению и громко недовольно говорит:
— Теперь немедленно обними мамочку! Я без объятий никуда не полечу. И мне ты тоже будешь звонить каждый день!
27
Я аккуратно складываю в стопку распечатки.
Бумага теплая, чуть шершавая под пальцами, пахнет свежей типографской краской.
Так, сегодня мне понадобится 36, 37, 38 страница из учебника по русскому языку. 49, 50 — из учебника по математике. И 13, 15 — из учебника по географии.
Я выравниваю листы, чтобы ни один уголок не топорщился, и сверху кладу две ручки: одну синюю, одну красную.
Мне пришлось распечатать все учебники Аришки. Храню я их в шкафу в моём кабинете на втором этаже.
Сверяюсь с часами на руке. Ещё пять минут есть. Опускаюсь в мягкое кожаное кресло.
Включаю планшет, ставлю его на подставку так, чтобы было видно меня.
И в кабинет без стука заглядывает Настя.
Она мило улыбается, но улыбка кажется натянутой.
— Я тебе какао принесла, — шепчет она, словно мы в библиотеке.
Бесшумно заходит, ставит на край стола, подальше от стопки учебников, высокую керамическую кружку с парящим над ней парком. Сладковатый, запах какао и зефирок смешивается с привычными ароматами кабинета.
Не уходит. Стоит, переминаясь с ноги на ногу, её руки теребят край длинного свитера цвета пыльной розы. Наверное, хочет тоже поздороваться с Аришкой.
Уже почти два месяца прошло, как улетели мои дети. Настя говорит, что тоже скучает.
— Через пять минут она должна позвонить, — поясняю я, глядя на Настю поверх экрана планшета.
Она неожиданно хмурится, виновато закусывает пухлую нижнюю губу и отводит взгляд. Её взгляд скользит по полкам, по книгам, куда угодно, только не на меня.
Я разворачиваюсь к ней вместе с креслом.
— Что случилось?
— Сегодня воскресенье, — тихо отвечает она, и в её голосе слышится немой укор.
Я медленно киваю.
— Да, всё верно. И в воскресенье, в три часа дня, мы с Ариной делаем уроки на понедельник.
— Знаешь, я подумала, что ты шутил, когда обещал Аришке, что будешь с ней даже уроки делать, — Настя несмело смотрит на меня наконец, и её пальцы снова начинают свой нервный танец на свитере.
Она растрёпана, и её светлые локоны, обычно лежащие идеальными волнами, теперь очаровательно-небрежно обрамляют её печальное лицо. Но сейчас мне не до умиления. Я чувствую в Насте напряжение, и оно меня беспокоит, царапает изнутри нехорошим предчувствием.
— Нет, — отвечаю я тихо, но так, чтобы каждое слово прозвучало чётко и неоспоримо. — Я не шутил. Все обещания, которые я дал моим детям, я сдержу.
— Но, Арс… — Настя делает шаг ко мне, хмурится. — Сегодня же воскресенье. Мы бы могли этот день провести… вместе. Отдохнуть, погулять. В парк съездить…
Она кусает свои пухлые, накрашенные блеском губы и вновь отводит взгляд.
— Извини, я говорю глупости, — она отворачивается, когда я тяну к ней руку, и торопливо, почти бесшумно, уходит, закрывая дверь моего кабинета с тихим, но осуждающим щелчком.
Я на секунду закрываю глаза и выдыхаю. Настя на меня обиделась. И, может быть, у неё действительно есть причина для ревности, но разве могу я отменить уроки с Аришкой?
На планшете раздаётся милая, тихая мелодия — колыбельная, которую Арина сама себе выбрала на звонок.
Экран вспыхивает, и на нём — её фотография. Она в венке из одуванчиков, улыбается во весь рот.
Я нажимаю на зелёную иконку. Принятие звонка.
И я вижу её. Она сидит за знакомым кухонным столом, в нашем — Полинином — доме. Кончик карандаша задумчиво постукивает по её виску. Она шмыгает носом и перелистывает страницу учебника.
Поднимает на камеру взгляд. Глаза, точь-в-точь Полинины, — серьёзные, чуть уставшие.
— Начнём с математики, — говорит она без предисловий.
— Хорошо, — я улыбаюсь, широко и неестественно. Подхватываю синюю ручку. — Начнём с