– За три месяца! – Снежана эффектно воздела указательный палец. – Ребята должны жить полной жизнью. Ходить по вечерам в театры, на концерты и выставки, отдыхать, развиваться, черпать новое. Это невозможно, если сидишь в офисе.
– Да кто сидит, в семь тут уже пусто! – вдруг возмутился Леонид.
– А куда можно успеть, если уходишь отсюда в семь? – шепотом возразила Майя. – В семь в театре уже свет гасят.
– Это потому, что больше нет гибкости, понимаете? – продолжала Снежана. – Раньше они сами распределяли свое время. Приходили и уходили раньше или позже, по необходимости. И, насколько мне известно, все успевали.
– Ага, – хором кивнули несколько оставшихся в живых старожилов.
– Я думаю, мы должны донести эту проблему до Сергея и Алексея, – сурово и назидательно произнесла Снежана.
Леонид побледнел под смуглой кожей.
– Ну что, расходимся? Майя, как, еще успеваешь в театр?
Майя взглянула на часы и грустно помотала головой.
– Это на вашей совести, Леонид. Вы бы хоть компенсировали девочке деньги за билеты.
Леонид побледнел еще больше, но промолчал. Мы расходились, впервые за долгое время улыбаясь и даже перешучиваясь. Я строчила Юрику сообщение с кратким пересказом событий. Пусть ненадолго, пусть незаслуженно, но мы чувствовали себя победителями и любили Снежану, которая тут же повела всех в кабак. Там мы долго-долго обсуждали, спорили, делились нажитыми за эти месяцы обидами и несправедливостями, планировали будущее и даже верили в него. Готовились мстить, набирались праведного гнева.
Ни страха, ни трепета, ни раздора
Снежана была права во всем (как всегда, чем всех и бесила), но боги не любят, когда так явно указывают на их неправоту. Ее уволили. Естественно, по собственному, с большой компенсацией, да и ей всё это уже надоело. Заявление в отдел кадров она принесла, положив его на торт «Птичье молоко», потому что он продается в коробке формата А4. Мы поели тортик, поговорили о планах на будущее, Снежана пообещала, что непременно переманит нас всех на свою новую работу (как только ее найдет), и упорхнула навсегда.
Увы, пока начальство расставалось с Леонидом, успели найти себе место получше и уволиться почти все, кого мы знали. Скоро перекуры по расписанию отменили, отчеты упразднили, и мы ненадолго, до новой начальницы Юли, снова стали сами себе хозяева, но состав уже полностью сменился. Ушла атмосфера свободы и веселья. Только Вера неизменно встречала всех фирменной улыбкой, да Ваня грустил в компании новых дизайнеров, которых заново надо было всему учить. Паша ходил к нему пить чай, и они стали совершенно неразлучны. Как и мы с Юриком.
В один прекрасный или ужасный день мы с Юриком обнаружили, что полностью утратили контекст. Юрик показывал старые Настины работы новой дизайнерше Марине, поясняя некоторые нюансы на ходу, хихикал и рассказывал, что даже скучные Настины баннеры этого периода полны секса (Леше они очень нравились), и вдруг осекся на словах:
– Настя тогда, помнишь, была лютейше влюблена в какого‐то парня, с которым позна… Ой, да, ты же не застала Настю.
И так каждый раз. Не с кем было пошутить про расследования Наташи Авченко. Про юродивую Веронику и эльфийскую принцессу Лилю. Мы теперь говорили на каком‐то птичьем языке, превратились в ворчливых, усталых аксакалов, которые помнят, как было раньше, но их истории никому не интересны. Потерянные души, духи больше не существующей конторы. Нам оставалось лишь вспоминать тоскливо, сплетничать о былом, будто мы старушки на лавочке у подъезда.
– А помнишь, друг, те далекие дни, когда не было на свете змей, скорпионов, гиен, не было ни львов, ни волков, ни страха, ни трепета, ни раздора среди сотрудников и все мы говорили на одном языке, восхваляя Энлиля стремительного, быстро гневающегося и Энки непоколебимого в решениях, мудрого и всезнающего… Помнишь, когда‐то в офисе можно было употреблять прямо в рабочее время? В тумбочке с канцтоварами лежали подаренные нашему отделу бутылки, и какие это были бутылки! Asti, Prosecco, дорогой вискарь, не было разве что «Вдовы Клико». И иногда (или часто), когда становилось грустно (или весело), можно было просто открыть бутылочку и выпить ее.
В далекие дни, давно прошедшие дни, в те ночи, что давно исчезли в водовороте времен, в годы, что рассеялись в тумане памяти, случилась та великая пьянка…
– Это когда Зиночка примеряла розовую плюшевую пижаму, которую ей кто‐то подарил за то, что она няшка, прямо на вечернее платье? Там был еще капюшон с заячьими ушками.
– Нет, Зиночка была на новогодний корпоратив. А это когда Толян чуть не выпал из окна третьего этажа – там тогда сидели айтишники, целый огромный отдел, а не как сейчас. И мы просто начали еще днем, вдруг наступил вечер, начальства не было, кто‐то опрометчиво сказал: «Или по домам, или в магазин», и мы, конечно, помчались в магазин. У них в отделе в шкафу была гитара. Мы по очереди пели песни, все подряд: Цоя, какие‐то забытые романсы, какую‐то лютую попсу. Олеся – тогда еще была Олеся – спела нам всю Глюкозу.
– И про попу?
– Да-да, и про попу! А потом наступил тот роковой день, когда, напившись средь бела дня, Рустем споткнулся на лестнице и разбил себе голову. Пришлось вызывать скорую, приехало спешно начальство, и выяснилось, что все слегка поддатые, а Рустем – просто в хлам. С тех пор в офисе строго запрещен алкоголь.
– Скажи это Соне! Она всегда держала бутылочку чего покрепче в тумбочке.
– Где теперь та Соня!
Мы вспоминали все это, шокируя новеньких приличных сотрудников, из-за того, что я пронзила себе палец степлером и залила кровью стол, клавиатуру и кипу бумаг на столе и даже накапала на унылый серый ковролин.
– А помнишь Ленкину коленку?
– Это когда она упилась водкой, плясала на столе со Стасом, а потом он вез ее домой, и они оба рухнули на льду? Еще как! Он пропуск потерял, а она неделю сидела на больничном, а потом картинно хромала. Им обоим так досталось!
– А теперь разве что бумагой порежешься – вот и все несчастные случаи на производстве. Так что, Васильева, это ты со степлером знатно отожгла, давно столько кровищи не было.
– Эх.
Вздох.
Новенькие смотрят на нас с уважением и жалостью, задабривают, подкармливают, утишают наш гнев – и все равно однажды мы тоже уйдем. Уже скоро, скоро кто‐то из нас покинет это место, оставив другого в полной печали и одиночестве. Львятам придется разлучиться.
Все‐таки мысли о свободе очень успокаивают
Есть у меня