Похороны Костромы, Ярилы или Кукушки
Похороны Костромы (в Украине – Кострубоньки) проходили в разные дни, но всегда между Троицей и Петровым днем (29 июня). Кострому изображала соломенная кукла мужского или женского пола, которую шествием проносили по деревне, а потом хоронили где-нибудь в поле. Иногда ее клали в корыто, изображающее гроб. Процессия превращалась в фарс. В Пензенской и Симбирской губерниях девушки выбирали одну, называли Костромой, клали на носилки и тащили к реке или пруду; там ее поднимали и все бросались в воду купаться. Рыдания перемежались хохотом. Участники шествия могли делиться на две группы: одни плакали – обычно это были женщины, – а мужчины пели и смеялись, выкрикивая неприличные частушки. Близ Мурома участники делились на два лагеря, один из которых охранял чучело, а другой пытался его выкрасть. Как только чучело выкрадывали, его разрывали на части, потрошили и с хохотом бросали в воду; защитники тем временем притворялись горько плачущими. Утопление Костромы сопровождалось молитвой о ниспослании дождя.
Ярилу, как и Кострому, тоже изображало чучело; обряд его похорон почти не отличался от похорон Костромы. Во главе процессии шел старик; он нес чучело Ярилы, с ярко выраженными мужскими половыми органами. Женщины оплакивали юношу, столь щедро одаренного природой, а мужчины насмехались: «Не знают, что он мягче меда!» В Беларуси Ярилу изображала девушка с цветочным венком на голове, сидящая на белой лошади и сопровождаемая хором подруг.
В некоторых регионах праздник Ярилы проходил с большой пышностью. В XVIII веке святой Тихон Задонский возмущался торжествами по его поводу в Воронеже; в одном из свидетельств он рассказывает об идоле по имени Ярило, на чей многодневный праздник толпами собирались местные жители в конце июня. Очевидно, на юге России этот праздник имел большое значение. Тем не менее Ярило оставался всего лишь сезонным божеством – преимущественно весенним. Постоянно ему не поклонялись, и в остальное время о нем не вспоминали.
Фигура Ярилы в XIX веке стала объектом искусственного обожествления через литературу благодаря некоторым писателям (Мельников-Печерский), которые вслед за Афанасьевым пытались сделать из него высшее божество, весенний символ обновления, воплощенный в мужском образе любовника Матери-земли. В Яриле и в Костроме хотели видеть юных богов плодородия, которые умирают молодыми (как греческий Адонис или фригийский Аттис). Историко-этнографические данные не подтверждают такого их значения, на котором настаивают и некоторые современные специалисты. «Весна Священная» И. Ф. Стравинского считается одним из произведений, вдохновленных этой тенденцией.
Похороны Кукушки принадлежат к этой же традиции. Кукушкой была ветка дерева, переодетая в женский костюм, которую закапывали в землю. Обряд очень похожий, за тем исключением, что Кукушку обычно хоронили в огороде.
Такие же ритуалы существовали и в других славянских странах. У болгар это был ритуал Германа, проводившийся при засухе: девушки мастерили куколку Германа из глины, одна покрывала голову черным платком и играла роль его матери, а другие изображали священника и носильщиков; они разыгрывали похороны, относя Германа к реке и закапывая на берегу [12].
Способы, которыми уничтожались чучела, могли быть разными: их рвали, жгли, закапывали (в поле, в огороде – везде, где сеяли зерновые и овощи). Часто обряд сопровождался непристойными шутками.
Толкования
Джеймс Фрэзер (автор «Золотой ветви») первым отметил связь между этими сезонными праздниками и религией растительного божества, которое умирает и возрождается (Осирис, Аттис, Адонис), точнее, как подчеркивает Пропп, божества, которое убивают – и оно возрождается. Религия подразумевала убийство этих божеств путем утопления, расчленения и т. п. Их убивали, чтобы последовало возрождение, гарантирующее обновление природы весной. Убийство, таким образом, являлось магическим актом. Оно сопровождалось ритуальным эротизмом. Комплекс таких обрядов должен был воздействовать на плодородие почвы.
Эти праздники, как мы убедились, были не лишены антиклерикальной окраски. Это результат не столько атеизма, сколько спонтанного протеста против сексуального воздержания, проповедуемого церковью, воздержания, противоречащего самой сути обрядов: они направлены на обновление, которое невозможно без сексуального акта и вообще поведения, провозглашенного запретным.
Пропп уточняет анализ Фрэзера: в русских праздниках, считает он, упор делался не на воскресение, а на убийство, которое воспринималось с радостью. Разве присутствовали, продолжает он, в этих праздниках эпизоды воскресения? Боги воскресали, но можно ли это сказать про Масленицу, Кострому или Ярилу? Как только чучело закапывали, о нем забывали, и оно возвращалось только на следующий ежегодный праздник. В промежутке его не существовало. Стадия, когда этим фиктивным существам начинают уделять постоянное внимание, у славян, в том числе у русских, отсутствовала. Они оставались лишь полубогами. Из этого можно сделать вывод о зарождении этих аграрных праздников в глубокой древности, еще до возникновения концепции бога [13].
Как напоминают и Фрэзер, и Пропп, они могли восходить ко временам, когда смерти предавали не чучело, а живого человека. Это объясняет смех на похоронах, которому Пропп посвятил целую статью. Ритуальный смех, как и ритуальный эротизм, считает он, обладает способностью пробуждать жизнь; его целью является внушить убитому, что его ждет возрождение. Смех на могилах во время праздников всеобщего возрождения, возрождения природы и возрождения богов означает, что мертвые не мертвы. Считалось, что чем больше этого смеха и чем он громче, тем обильнее будет урожай, пища для людей. Смех, сопровождающий расчленение живого существа или, в более современном варианте, потрошение чучела, якобы обладал волшебными свойствами.
VIII. Потусторонний мир и сверхъестественные персонажи волшебных сказок
Нужно ли включить русскую волшебную сказку в материал, который служит источником для мифологии? Этот вопрос