Возьмем для примера сказку «Звериное молоко» II («Дурак и его сестра» [91]): старший брат получает все наследство. Младший брат (дурак) и сестра вынуждены жить в хлеву. Дурак охотно уступает деньги и комфорт старшему брату, расчетливому эгоисту: «Хочешь золото? На, бери!» Он демонстрирует одновременно щедрость, нерасчетливость, но и уверенность не только в своих силах, но и в волшебной помощи, которую получит. Он отправляется в лес, и там происходит чудо. Обретя внезапно титаническую силу, он с корнем вырывает из земли деревья, чтобы расчистить себе путь, сражается с разбойниками и побеждает их способом, возможным разве что в сказке: хватает одного из них за ноги и раскидывает им, как орудием, всех остальных. Не ценящий материальные блага и отверженный обществом, он обращается к лесу, который и дает ему чудесную силу. Он проявляет сострадание к обездоленным (в частности, к девице, обиженной разбойниками, которая становится его волшебной помощницей). Речь здесь идет не столько о его почтении к силам природы, сколько о сотрудничестве с ними. Мало того, со сверхъестественными силами он сотрудничает тоже.
Пассивный герой
Пассивный герой, близкий к «неудачнику», часто носит имя Иван-царевич и тоже нередко является третьим из братьев, лишенным наследства. Это константа, по которой герой – третий из братьев – обычно интерпретируется как превосходство старшинства в ущерб младшинству. Основная характеристика героя – отсутствие инициативы; скорее, он привлекает своей добротой внимание волшебных или сверхъестественных сил, которые действуют вместо него: так, в «Василисе Премудрой» [92] герой плачет, объясняет Василисе, что надо сделать, и она берет инициативу на себя; то же самое происходит с героями «Марьи Моревны», «Летучего корабля» [93] и «Царевны-лягушки» [94], где благодарные животные или волшебные помощники совершают подвиги вместо них. Пассивный герой, храбрый, но наивный, не имеющий навыков колдовства, образует пару с невестой, которая колдовством владеет в совершенстве.
Некоторые идеологии (политическая, религиозная) пользовались такой сказочной тенденцией, подталкивая идеализацию героя в направлении, которое им подходило. Фигура Ивана-дурака, таким образом, проникла в литературу (у Достоевского и Толстого это внешняя пассивность и внутренняя доброта русского крестьянина) и активно продвигалась в советский период. Это помогло привязать персонажа (и сам жанр сказки) к современному социокультурному контексту.
На западе больше распространено другое толкование. Вспомним Золушку – женский эквивалент Ивана-дурака, – образ которой отсылает скорее к психоаналитической трактовке. Среди характеристик этого персонажа многое указывает на комплекс неполноценности, компенсированный чередой успехов.
По Мелетинскому, его психологическая подоплека, хотя и существовала, была вскрыта позже; тем не менее она придала образу устойчивость и обратила на него внимание. Автор отмечает, что среди таких героев многие близки к наиболее древней традиции (например, герой, покрытый сажей («Неумойка» [95]), лежащий на печи («Емеля-дурак»), Ивашко из «Трех царств» I [96] и, конечно, сама Золушка). Его называют также «последний из печки», «из печной трубы».
Следует отметить важность сажи и золы: тот, кто испачкан сажей, совершает подвиги, на которые его братья, эгоисты и прагматики, неспособны. В «Неумойке» читаем: «Двенадцать лет пролежал он в саже, а когда встал, шесть пудов [97] с него упало [98]». Уже установлено, что героя, который набирался сил, пока спал на печи, болел, считался инвалидом, можно ассоциировать с возвращением обожествленного предка.
Начало сказки «Сивко-Бурко» классическое для сказок такого типа: у отца было три сына, двое старших умные, а младший дурак. Старшие трудились, а младший ничего не делал, разве что за грибами ходил. Дома он, как правило, лежал на печи. Дальше отец, умирая, просит, чтобы каждый из сыновей приходил посидеть ночь на его могиле. Приходит только Иван-дурак, доказывая, что почитает культ предков. Мертвый отец дарит ему волшебного коня, который позволит Ивану выиграть состязания и жениться на царевне. Последующие действия Ивана показывают, что он не такой уж дурак и не лишен хитрости: когда братья возвращаются с состязаний домой и рассказывают, как те проходили, он вскользь интересуется: «Братцы, а это не я там был?», вызывая у них смех, хотя на самом деле победил именно он. Его глупость – лишь способ провести остальных, как и неопрятность. В конце сказки Иван пролезает через уши волшебного коня и полностью преображается.
Мелетинский подчеркивает, что фигура героя-«неудачника», в основе которой лежит протест, социальный или индивидуальный, восходит к мифологическим корням. Ее мотивы можно обнаружить во многих древних мифах и легендах, шаманских и христианских. Сажа и грязная, рваная одежда – это способ обмануть злых духов. При некоторых сезонных и брачных ритуалах следовало посыпать себя золой. Что касается печи – это связь с культом предков. Для контакта с духами необходимо впасть в состояние безумия, летаргии, экстаза и т. д. (или слабоумия). Неопрятность, лень, малоподвижность – все это признаки избранности. Герой добивается успеха через благосклонность к нему духов, а его героизм состоит в проявлении уважения к ним. Неактивность и пр. наводят на мысль о состоянии, предшествующем совершению подвига (или достижению победы), описанном в шаманских сказаниях. Успехи и подвиги героя считаются результатом магической подготовки.
Микула Пахарь. Иллюстрация Е.А. Кибрика, 1951 г.
В сказке изначальное униженное положение противопоставляется финальному преображению. Искать объяснения этому в обрядах нет смысла, потому что его не существует; Пропп утверждает, что, наоборот, «сказка выделяет контрасты». Этим контрастом вызывается современный интерес – психологический и социальный – к народным сказкам. Таков закон сказочной поэтики. И еще раз – сказка преображает, заново интерпретирует мотивы архаических мифов.
Героя-«неудачника» подхватили и шуточные сказки, где его порицают и высмеивают («Простак» [99]), а потом вообще сажают под замок. Однако у него есть и противоположность: счастливчик поневоле, который делает все вопреки здравому смыслу, но преуспевает («Дурак и береза» [100]).
Распространенный образ красной девицы (которой противопоставляются мачеха или ее дочь) или сиротки, преследуемой злой мачехой, мы еще рассмотрим, но мифологического измерения у него в русской сказке нет: пусть даже эти девицы и сиротки получают поддержку сверхъестественных сил, олицетворяющих умершую мать, их идеализация выражена слабо и не идет ни в какое сравнение с образом дурака.
Все сверхъестественные силы/персонажи, которых мы рассмотрели, были укоренены в верованиях, которые давно исчезли. Они сохранились благодаря волшебной сказке. Иногда их возрождают и используют опять, но уже по-другому – в новом прочтении, предлагаемом современными фольклористами. Тем не менее будет ошибкой забывать об их древних корнях.