Отношения с христианством
Христианство, насаждаемое у мордвы с XVI века, мало что изменило в верованиях этого народа: например, узнав, что Христос может еще раз сойти на землю, мордвины начали ставить для него на подоконники блюдца с вареньем. В ночь на Успение деревенские женщины собирались у кого-нибудь в избе, принося с собой пряжу; вместе они ткали длинную ленту и посреди ночи обматывали ее вокруг церкви, а наутро передавали этой же церкви в дар.
Что касается отношения мордвы к иконам, оно было практически фетишистским. Иконы смазывали салом, покрывали различными съестными продуктами. Их почитали, но также наказывали за неэффективность, пороли, ставили вверх ногами.
Православное священничество, не справившись с задачей внушить мордве основные принципы христианства, довольствовалось минимумом – присутствием попа в начале жертвоприношений. Последний читал молитву и получал долю – весьма ощутимую – жертвенного мяса. По Смирнову, мордвины никогда не понимали, что такое грех, а исповедь воспринимали как подобие полицейского допроса, на каждый вопрос отвечая: «Это не я нагрешил, это такой-то».
СРАВНЕНИЕ С РУССКИМ МАТЕРИАЛОМ
Между русским и финно-угорским материалом прослеживаются многочисленные совпадения.
• Небесный бог, иногда спускающийся на землю, у мордвы (и в целом у финно-угорских племен) очень близок к славянскому богу. Хозяйка леса, Вир-ава, обладает схожими чертами с Бабой-ягой из русских сказок – включая каннибализм. Разница в том, что Баба-яга старая, и это сверженное божество, появляющееся только в сказках. В русских верованиях XIX и ХХ веков ее сменил леший, или дух леса, как правило мужского рода. С другой стороны, избушка на курьих ножках, где герой иногда подвергается пыткам (из кожи у него на спине вырезают ремни), отчасти напоминает жертвенную хижину.
• Культ «нечистых мертвецов», страх, который они внушают, приписываемые им угрозы до сих пор присутствуют у финно-угорских народов, как подчеркивает Зеленин. Православная религия, боровшаяся с этими верованиями, у русских отчасти приглушила их эффект.
• Погребальный обряд, по которому тело покойного оставляли на поверхности земли, отличал мордву от русских. Если обратить внимание на церемонию погребения [7], то по православному обряду покойного клали в гроб, который до конца оставался открытым; у мордвы же тело несли на кладбище на носилках, а гроб ставили рядом с ним (русские настаивали на его необходимости, но гроб оставался для мордвы чуждым элементом). Мордва продолжала оставлять покойников на земле, а не закапывать в нее.
• Русалки, в точности как мордовская богиня жатвы, считались особенно опасными в Русальную неделю, приходившуюся на Троицу, то есть в момент цветения ржи. Как и русалки, богиня жатвы зачастую изображалась и описывалась во множественном числе.
• У крестьян, как российских, так и мордовских, имел хождение магический способ тушить пожары, вызванные молнией: его не заливали огнем, а обходили горящий дом, неся в руках яйцо, предназначенное божеству молнии (поклонение огню). Скорее всего, этот ритуал происходил от финно-угров.
• Отмечаются также многочисленные аналогии между русскими и мордовскими волшебными сказками. Так, в «Муже и жене» [8], как в мордовских верованиях, присутствует образ Матушки-Ветра, мифологической фигуры, четверо сыновей которой – ветры, прилетающие с четырех сторон света. Сказка «Василиса Премудрая и Морской царь» [9], с ее мотивом «продажи себя заранее», присутствует как в русском, так и в мордовском репертуаре: старуха, появляющаяся из леса, как Морской царь из воды, демонстрирует еще большие каннибальские инстинкты, чем в русской сказке. В сказке «Сивко-Бурко» [10] герой режет несчастную кобыленку, свежует ее, развешивает шкуру на заборе, а потом зовет волшебного коня из потустороннего мира. Уж не объясняется ли этот эпизод, повторяющийся трижды и не совсем понятный в русском контексте, мордовскими жертвоприношениями лошадей? Рукопись сказки была найдена в Пермской губернии, где русские и финно-угорские деревни соседствовали между собой. Это можно считать доказательством финно-угорского влияния на русскую сказку.
• Жертвенные праздники русских и славян вообще (братчина) похожи на еще более популярные праздники у мордвы. Праздники женщин, шире распространенные у финно-угров, чем у русских, носят похожие на русские названия: «бабане каша», «бабане моленье». Эти праздники позволяют понять концептуальную основу русских праздников, частично или полностью забытых.
• Целительские обряды, исполняемые женщинами и носящие явный отпечаток шаманизма, были распространены по всей России и особенно на Русском Севере (где на них сказалось влияние карельских и ижорских племен, соседствовавших с русским населением).
• Легенда о сотворении мира, с соперничеством между Богом/Сатаной (имена могут быть другими), существует и у мордвы, и у большинства финно-угорских племен. Книжная форма, которую она приняла у мордвы, показывает, что ее заимствовали у русских: в Шайтане легко узнать искаженное слово «Сатана». На финно-угорских территориях сохранилась, однако, и оригинальная версия этой легенды: та, где мир происходит из утиного яйца.
Повторимся, что наше исследование финно-угорских обрядов и верований ни в коем случае не является исчерпывающим. Несмотря на его предварительный характер, оно показывает, что существует обширное поле для изучения взаимосвязей и взаимовлияний между русскими (и шире – славянскими) верованиями, с одной стороны, и финно-угорскими – с другой. Следовало бы попытаться выявить, какие элементы являются результатом влияния русских на финно-угров или, наоборот, финно-угров на русских, а также определить, какие из них принадлежат к общему фонду верований, восходящему к особенно древнему этапу человеческого развития, независимому от языковых групп. Необходимость углубленного изучения этого вопроса уже отмечали Зеленин, Смирнов, Гаспарини, Рыбаков и многие другие.
Заключение
В ходе нашего анализа мы убедились, что славянские страны не обладали цельной мифологией, если подразумевать под ней организованный пантеон с четкой иерархией, не считая той, которая установилась после относительно позднего принятия христианства. Точно так же верно, что мир русской – и в целом славянской – мифологии богат и разнообразен. Чтобы в этом убедиться, нужно избавиться от некоторых усвоенных представлений о том, какими должны быть мифологические сущности, в особенности основанных на примерах богов из классической Античности. Если не считать большей систематизации и выдающейся эстетики, греко-романская мифология – только одна из многих. Фигуры русско-славянской мифологии (как называл их Афанасьев, «поэтические воззрения славян»), как мы убедились, включают и обожествленных мертвецов, наводящих ужас, полубожественных аграрных божеств и их чучела, героев сказок и былин, многочисленных духов природы, добрых и злых, местных святых, колдунов и ведьм. Коллективные обряды, долгое время служившие для полубессознательного сохранения и передачи таких архаических культов, в этом смысле особенно ценны. То же самое касается представлений о злых силах, столь осуждаемых христианством, которые донесли до нас наиболее древние идеологические концепции. Языческие божества, заимствованные из германо-скандинавского ансамбля или в Средние века у восточных стран, сохранились лишь в эфемерном