Фонг попил воды, снова наполнил чашку и помог сестре Ня сесть. Она сделала несколько глотков, покачала головой и опять легла. Мальчик собрался уйти, но монахиня сжала его руку.
– Фонг, я надеюсь, что сегодня ты уделишь мне больше нескольких минут. Я собираюсь рассказать тебе историю. Ты должен запомнить все ее подробности, чтобы потом найти своих родителей.
Родителей? Он часто спрашивал о них, но сестра Ня каждый раз отвечала, что не знает их. О собственной жизни она тоже не рассказывала, будто храня какие‐то ужасные тайны. Почему теперь она решила ему открыться? Из двух хлипких бамбуковых табуреток мальчик выбрал ту, что покрепче, и уселся возле кровати. Сестра Ня улыбнулась ему.
– Я буду рассказывать по частям. Сможешь повторять их за мной?
Фонг открыл рот, чтобы сказать «нет». Неужели она снова собирается учить его читать слова? Слова он ненавидел. Дети, которые умели читать и писать, были мерзкими, они колотили Фонга и по-всякому обзывали. Бывали вечера, когда сестра Ня вручала ему блокнот и ручку, но он швырял ручку в стену, а блокнот – на пол. Все тело у него ныло после целого дня работы в поле, хотелось только спать или играть на улице. Однажды сестра Ня, расстроившись, накричала на воспитанника. Он тоже стал на нее кричать и пнул блокнот. Она отвесила ему такую сильную пощечину, что перед глазами заплясали светлячки. Когда Фонг расплакался, монахиня крепко обняла его, стала всхлипывать, просить прощения, говорить, что ему нужен настоящий учитель. Она не знала, что от одной мысли о школе Фонга бросало в дрожь: там сидели все его обидчики, которые только и ждали, когда он явится в класс.
Сестра Ня извлекла у него из волос сухой лист, аккуратно положила его рядом с собой на подушку, словно боясь сломать хрупкий предмет. Потом взяла Фонга за руку.
– Дорогой, без имен и фотографий твоих родителей тебе остается только твоя история. И она начинается с меня.
Мальчик кивнул. Наконец‐то она собралась поведать ему о себе. Фонгу всегда хотелось знать, почему она его любит, хотя все остальные брезгуют им.
– Я родилась в католической семье, – начала сестра Ня. – В ранней юности я хотела служить Богу, поэтому вместо того, чтобы выйти замуж, стала монахиней и начала работать в приюте Фу Лонг. Это в уезде Хокмон, на севере от Сайгона. – Она посмотрела на Фонга. – А теперь повтори, как называется приют и где он находится.
– Приют Фу Лонг, в Хокмоне, – ответил он.
– Правильно, молодец! В приюте я вместе с двумя другими монахинями ухаживала и за полуамериканцами вроде тебя, и за вьетнамскими детьми. Некоторые были сиротами. Родители других не умерли, но жили в такой бедности, что не могли растить малышей. Кое-кто разлучился с родителями во время бомбежек.
Фонг кивнул. Он надеялся, что его отец и мать живы.
– В приюте приходилось много трудиться, но я была счастлива. Жизнь обрела цель. Однажды весенней ночью, через несколько часов после того, как я легла в постель, меня разбудил плач младенца. Звук был слабым и доносился откуда‐то снаружи. Я встала и взяла фонарик. Темно было, хоть глаз выколи. Ни луны, ни звезд, только ветер завывал. Я поежилась от холода и посветила фонариком на ворота приюта, откуда и слышался плач. Иногда матери оставляли своих детей там. – Она посмотрела на Фонга.
Тот повторил все, что услышал. Сестра Ня кивнула, схватилась за живот, поморщилась, но продолжила свой рассказ.
– Чем ближе я подходила к воротам, тем громче и отчаяннее становился плач. Я отперла засов. Металлическая створка заскрипела, когда я потянула ее на себя. Я вышла на улицу, огляделась, но нигде не увидела и следа младенца. Тогда я замерла и прислушалась получше. Крик раздавался где‐то над землей: «Уа, уа, уа!»
Волоски на руках и шее Фонга вздыбились.
– Младенец плакал в воздухе?
– Да. Перед приютом росло древнее дерево бодхи с сотнями висячих корней. Оно символизирует буддизм, и хотя основательница нашего приюта была католичкой, она настаивала, чтобы мы заботились о священном дереве, демонстрируя людям, что все религии могут существовать в гармонии между собой. В ту ночь я увидела, что с одной из ветвей дерева бодхи свисает сумка. Плетеная сумка из осоки! Плач доносился оттуда. Я бросилась к сумке, потянула ее вниз, сунула руку внутрь и нащупала младенца. Завернутый в синее одеяльце, он был не больше кота и весь дрожал.
Фонг тоже дрожал, повторяя подробности и напоминая себе, что должен их усвоить, чтобы найти родителей.
– Я вернулась в приют и распеленала младенца, – продолжала сестра Ня. – Это был красивый мальчик. Справа на груди у него оказалось большое родимое пятно. Больше мать ничего в сумке не оставила. Ни одежды, ни адреса, ни имени, ни свидетельства о рождении.
Сестра Ня приподняла рубашку Фонга. Родимое пятно размером в две его ладони чернело обгоревшей головней. Он не раз пытался стереть это пятно, но оно лишь становилось еще темнее.
– Запомни, дитя мое, родимое пятно поможет тебе найти мать. Она наверняка о нем не забыла. Если какая‐нибудь женщина объявит тебя своим сыном, ты должен спросить… должен спросить у нее, знает ли она о каких‐то отметинах у тебя на теле.
Фонг кивнул. От мысли про мать, которая его ищет, лицу стало горячо. Когда он найдет родителей, деревенские ребята перестанут его дразнить. Перестанут сочинять и распевать песни про Фонга, рожденного проституткой от неведомого отца.
Сестра Ня погладила его по щеке.
– Тебя новорожденным принесли к воротам приюта Фу Лонг в феврале тысяча девятьсот семьдесят второго года. Пожалуйста… запомни это навсегда. – Она порылась под подушкой, вытащила конверт и вручила ему: – Вот, сохрани. Там два письма. В одном – история твоей жизни. Другое… предназначено твоей матери. Я описала там, какой ты замечательный мальчик, и поблагодарила ее за то, что она доверила тебя мне.
– Ты не думаешь, что она могла умереть? – Слова сами слетели с губ, прежде чем Фонг успел их остановить.
– Я знаю, что она жива. Я это чувствую.
– Но зачем письмо, зи? Разве ты не можешь сказать ей все это, когда мы ее найдем?
– Фонг… – Сестра Ня дрожащей рукой вытерла капельки пота, выступившие над верхней губой.
– С тобой же ничего не случится, правда? – Мальчик пристально смотрел на монахиню. Та стала наполовину седой, скулы заострились. Фонг надеялся, что сестру Ня не положат в