– Вообще‐то никаких американских мужчин там не будет, – заявила Кюинь. – Начальница у нас в конторе – женщина, а все остальные работники – вьетнамцы.
– Пока наши девочки будут на кабинетной работе, можно не тревожиться. Американские компании известны своим профессиональным подходом, – заверил папа.
– Пожалуйста, не тревожься. – Кюинь начала массировать плечи матери. – Мы с ти хай будем так заняты, что у нас не останется времени попадать в неприятности. Нужно будет научиться куче всего.
– Но война распространяется, – вздохнула мать. – Не хочу терять вас из виду.
– Ма, если коммунисты возьмут Сайгон, мы сбежим домой, – пообещала Чанг, сама себе не веря.
– Пожалуйста, ма! – взмолилась Кюинь. – Мы не можем просто сидеть тут и смотреть, как кредиторы приходят каждый день и угрожают тебе. Мы будем осторожны. – Она обернулась к отцу: – Ба, ты же знаешь Сайгон, скажи маме, что у нас все будет в порядке.
Отец отвернулся.
– Хотел бы я поехать туда работать вместо вас.
Мама потянулась к его руке.
– Ты свою часть работы уже сделал. Если ты уедешь, кто составит мне компанию, а?
– Ма права, – поддержала Кюинь. – Ты нужен дома, ба. А ти хай и я? Да мы буйволов можем с ног валить! – Она напрягла мышцы рук, а потом рассмеялась. – Не волнуйтесь, пожалуйста. Вы же сами учили нас, что молодые птицы покидают гнездо, когда перья у них станут достаточно длинными. Нам нужно увидеть мир, и мы позаботимся друг о дружке. А жить будем с Хан и ее подругами.
Отец ничего не сказал, и это означало согласие.
Чанг дала матери пухлый конверт с деньгами:
– Вернем все Хан с первой зарплаты. Ее автобус уходит завтра утром. Мы поедем с ней.
Мать положила конверт, подобрала рубашку, но шить не стала, просто молча смотрела на нее. Потом, спустя довольно долгое время, встала и шагнула к алтарю, зажгла три палочки благовоний и склонила голову в безмолвной молитве Будде и предкам. Взяв в руки дымящиеся палочки, Чанг опустилась на колени рядом с матерью.
Окончив молитву, она присоединилась к сестре у отцовской кровати.
– Ну же, ба, – говорила Кюинь, – помоги нам с английским. Он понадобится для работы. – Они учили английский в школе, но Чанг давно не пыталась разговаривать на чужом языке, к тому же иностранный плохо давался ей на уроках.
– Посмотрим… что вы скажете своей американской начальнице, когда впервые с ней встретитесь?
– При-вьет, – предположила Кюинь.
– «При-вьет» слишком по-свойски. Нужно сказать «здрас-ту-ти».
– Здрас-ту-ти, – в один голос повторили Чанг и Кюинь.
– Как насчет «мои родители велели кланяться»?
– Незачем, – замахала руками Кюинь. – Нужно выучить более полезные слова. – Она постучала себе пальцем по лбу. – Такие как премия, жалованье, хочу есть, хочу пить…
Отец произнес нужные фразы по-английски. Чанг и Кюинь повторили.
– Все правильно, только вот зубы надо сильнее скалить, чтобы звуки получались четче, – и он показал как.
Девушки последовали его примеру, но тут же схватились за животы, согнувшись пополам от хохота.
Птица находит гнездо
Ламдонг – Хошимин, 1984–1993
Фонг стоял на коленях, копаясь в пучке слоновьей травы. Его руки, руки двенадцатилетнего мальчишки, были тонкими как хворостинки. Солнце обрушивалось на мальчика всем своим изнуряющим жаром, но ему было все равно. Он мог поклясться, что мгновение назад видел тут блестящую головку крупного сверчка, а потому продолжал яростно ковырять палочкой землю под травой. Деревенские ребята собирались устроить вечером бои сверчков. Фонга они в игру не возьмут, но его сверчки будут сражаться между собой.
Позади него торчала покосившаяся хижина, где они жили с сестрой Ня. Когда несколько лет назад их выгнали из приюта в эту деревеньку горной провинции Ламдонг, сестра Ня наняла местных мужчин, вместе с которыми работала, и они, нарубив ветви деревьев, бамбук и листья ротанга, построили хижину. Она стояла на большом расстоянии от других жилищ, возведенных мужчинами, женщинами и детьми, которых изгнали из собственных домов, потому что коммунистическое правительство объявило их «вредными элементами общества» и велело селиться тут, в Новой экономической зоне, возделывать землю и выращивать себе пропитание.
– Эй, Фонг! – окликнула его из хижины сестра Ня.
Он не обратил внимания. Сестра болела уже несколько недель. Она перестала выходить в поле, и мальчик втайне радовался этому, ведь и ему теперь не приходилось работать.
– Фонг, зайди-ка. Нам надо поговорить.
– Хочешь, чтобы я снова заварил тебе траву, зи [6]? – крикнул он в ответ, называя католическую монахиню тетушкой, потому что так его научили. – Позже!
– Пожалуйста… Dì xin con [7].
Сестра Ня редко умоляла. Фонг тряхнул головой, но бросил прутик и вытер руки о рубашку.
В хижине было прохладно, сумрачно и остро пахло горьковато-сладким лекарственным снадобьем. Сестра Ня казалась тонкой тенью на бамбуковой кровати. Руками она держалась за живот, как часто делала в последние месяцы. Она очень сильно похудела. Мальчика раздражало, что она почти не спит по ночам, лишь знай себе перебирает четки и молится.
– У меня всего минута. – Он положил на пол бумажную коробку, которая служила тюрьмой его сверчкам, и еще раз пересчитал их. Всего три. Нужно еще несколько штук. Когда мальчик выпрямил спину, глаза уже приспособились к полутьме. Сестра Ня была бледна, будто призрак.
Фонг приложил тыльную сторону руки к ее лбу. Температуры не было, кожа оказалась холодной и потной.
– У тебя болит живот, зи? – Он посмотрел в осунувшееся лицо. Монахиня почти не ела. Утром, например, она приготовила батат, но сама к нему даже не прикоснулась, только сидела и смотрела, как ест Фонг.
Сестра Ня потянулась и коснулась его руки.
– Ты был хорошим мальчиком, Фонг. Ты мой красавчик-сын.
Никто никогда не называл его красивым, кроме сестры Ня.
Он прошел в заднюю часть хижины. Рядом с печью, которая была просто дырой в земле, Фонг опустился на колени, поднял черный от копоти горшок и налил из него воды в чашку. Раньше, бывало, они с сестрой Ня играли в карты, и выигравший разрисовывал сажей лицо проигравшему. Фонг хохотал взахлеб, пририсовывая монахине всевозможные усы. Она почти всегда позволяла ему выиграть и тоже смеялась вместе с ним высоким свободным смехом, заполнявшим чрево их хижины, пока копоть заполняла морщины сестры Ня. Вот бы снова рассмешить ее! Она месяцами пила отвар из древесной коры и кореньев, которые покупала на