Через полтора месяца они с Кюинь переехали в комнатушку, которую сняли вместе с тремя другими девушками. Бо́льшую часть дохода обе сестры откладывали для родителей, но иногда покупали вещи, необходимые для работы: одежду, косметику, обувь и украшения. А еще занимались английским с преподавателем, тоже рассматривая это как инвестицию.
Они учились по утрам, работали днем и вечером. Старались подражать самым популярным девушкам из бара и постепенно сами стали популярными. Все больше солдат, приходя, спрашивали «сестер». И как только количество сайгонского чая, заказанного для Чанг, стало расти, мадам-тигрица прекратила шпынять девушку.
Чанг улыбалась, помогая младшей сестренке складывать в стопку деньги, предназначенные для отправки родителям. Она написала ба и ма длинное письмо о том, как им с Кюинь нравится работа в офисе. «Наша американская начальница очень к нам добра. Она никогда не кричит и учит нас английскому, – сообщала в письме Чанг. – Пожалуйста, не забудьте купить себе хорошей еды. Через несколько недель мы пришлем еще денег на погашение долга».
Перечитав написанное, Чанг сама удивилась тому, как складно теперь лжет. И никаких тяжелых чувств, которые она вроде бы должна испытывать; наоборот, все тело странно легкое, как крылышко бабочки. Родители пожертвовали ради нее всем, и Чанг с гордостью отвечала им тем же. В ту ночь она спала, как непроклюнувшийся рисовый росточек, а когда пробудилась, поняла, что внутри у нее зародилась новая решимость.
Через девять недель после отъезда сестер из дома пришло письмо. Чанг целовала строки, написанные рукой матери, и по щекам у девушки текли слезы: последняя операция отца прошла успешно. «Скоро он снова будет учиться ходить, – сообщала ма. – Вы можете в это поверить? И все благодаря вам, девочки. Но мы без вас скучаем. Когда вы сможете навестить нас?»
Чанг не посмела дать матери свой настоящий адрес, воспользовавшись вместо этого адресом дяди Хан. Тот жил далеко от бара, зато у него был мотоцикл. По договоренности, он немедленно доставлял письма и получал за это тысячу донгов, что его устраивало: работа на стройке подсобником оплачивалась не слишком хорошо, к тому же дядя тоже воевал и был ранен, в легких у него до сих пор сидело несколько осколков.
Теперь каждый вечер перед сном Чанг перечитывала письмо от матери. Ей хотелось немедленно вскочить в автобус и поехать домой, однако она боялась, как бы родители не почувствовали запах американских солдат, который словно бы исходил от ее кожи.
Она надеялась, что мама упомянет Хиеу, но о нем не было ни слова. Однажды Чанг приснилось, что юноша приехал в Сайгон и ищет ее. Глупо, конечно. Наверняка у него уже появилась другая девушка. Хиеу был единственным сыном в семье, и его родители хотели, чтобы он как можно скорее женился и произвел на свет мальчика, тогда их род не угаснет. В конце концов, даже само имя Хиеу означает «преданный родителям». Отныне Чанг должна забыть этого парня.
На работе она все время высматривала усатого, своего первого клиента. Хотелось узнать, все ли у того в порядке, ведь он показался таким грустным. И, в отличие от остальных военных, не навязывался ей. Чанг буквально преследовало его печальное лицо и то, как он разговаривал сам с собой.
Шла середина третьего месяца работы в баре, когда Чанг увидела, как в «Голливуд» вошел белый мужчина. Футболка и джинсы обтягивали молодое тело. Разглядев сквозь завесу табачного дыма его лицо, она почувствовала, как подпрыгнуло сердце: именно этот парень приходил тогда с усатым.
– Сейчас вернусь, – сказала она клиенту, пузатому типу, который курил и трепался со своим соседом.
Пузатый кивнул и на дорожку ущипнул ее за задницу. Чанг поспешила к парню, едва не споткнувшись на высоких каблуках.
– Твой друг, где? – выпалила она.
Оказавшись рядом с парнем, Чанг разглядела, какие усталые у него глаза; их взгляд бродил по бару, будто выискивая что‐то, а потом наконец остановился на ней.
– Твой друг, где? – повторила девушка.
– Что?
– Твой друг.
– Какой?
– Тот, у которого усы. – От расстройства она перешла на вьетнамский.
Парень покачал головой.
– Твой друг, где? – Чанг пальцами изобразила усы над своей верхней губой.
– Усатый? – прищурился парень.
– Да. У-сыта. Ваш друг у-сыта.
– Ты имеешь в виду Джимми?
– Я не знать его имя. Он у-сыта. Он, я, – и она изобразила, что выпивает.
– Да, помню. Джимми с тобой разговаривал.
– Где Джимми?
Прежде чем парень успел ответить, кто‐то схватил Чанг за руку и потянул назад. Она врезалась в пузатого. Тот схватил ее за плечи, развернул к себе лицом и стал орать. Она не разобрала слов, кроме одного: «сука», chó cái. Молодой сказал что‐то пузатому, и тот переключился на него.
Рядом с Чанг тут же возникла мадам-тигрица с красным от гнева лицом.
– Ким, что я тебе говорила? Никогда не флиртуй сразу с двумя. Никогда!
– Но, мадам, я не флиртовала! Просто спросила насчет его друга, вот и все. – Она высвободилась из рук пузатого и сделала движение в сторону молодого парня. – Его друг был тут в мой первый вечер. Усатый такой, а еще…
– Он что, трахнул тебя и вместо спермы баксами начинил?
Чанг уставилась на мадам-тигрицу, лишившись от шока дара речи. Но та больше не обращала на девушку внимания.
– Никаких драк. Только не здесь, – заявила она двум американцам, которые орали друг на дружку и толкались.
– Мадам, – Чанг дернула хозяйку бара за рукав, – пожалуйста, скажите им, что я и не пыталась флиртовать, а хотела только спросить про усатого. Я была груба с ним и должна извиниться.
На восстановление порядка потребовалось немалое время. Еще больше времени ушло на то, чтобы Чанг поняла: усатый погиб. Убит выстрелом в голову. Он упал ничком на рисовое поле, а потом его унесла оттуда вертушка – так молодой назвал санитарный вертолет. Сейчас парень стоял рядом с Чанг на тротуаре перед баром, курил сигарету и говорил так быстро, что Хан не успевала переводить.
– Дошло? Джимми нет. Он никогда не вернется. Так что больше не спрашивай меня про него. – Солдат бросил сигарету на землю, каблуком затоптал окурок и уставился на Чанг кроваво-красными глазами. Прежде чем она успела хоть что‐то ответить, парень развернулся и ушел.
* * *
Новость о гибели усатого потрясла Чанг. До этого она думала об американских военных как о людях, которые ходят с оружием, пьют и курят, пытают, убивают и хотят секса.
А теперь, оказавшись на улице, Чанг всякий раз подмечала, как неуклюже они передвигаются в тропической жаре Сайгона, как сильно потеют в своей форме из толстого материала,