Чанг кивнула. Кюинь побывала у Нган и сообщила, что там без изысков, но вполне удобно. Еще она познакомилась с акушеркой и поговорила с монахинями из приюта, которые рады были помочь. Справляясь со слезами, Чанг думала о женщинах, протягивающих ей руку помощи, когда ни один мужчина даже пальцем для нее не шевельнул.
Донг и Нгует в очередной раз проверили содержимое ее сумки: несколько смен одежды, полотенце, кипа темного нижнего белья, десять кусков мягкой белой ткани для подгузников, зубная щетка и два комплекта вещей для новорожденного – голубой и розовый. Младенческую одежду принесли Донг и Нгует. Никто не знал, кто родится у Чанг, мальчик или девочка, а самой ей было все равно.
Донг спустилась по лестнице и быстро вернулась, тяжело дыша.
– Кюинь приехала. Идем.
Чанг надела защищающую от солнца курточку и матерчатую шляпу. Донг с коричневой сумкой пошла вперед, Чанг последовала за ней. Она спускалась по задней лестнице, не видя ступенек из-за выпирающего живота, и поэтому Нгует держала ее под руку. Чанг очень быстро запыхалась и сделала знак подруге, чтобы сбавить темп. На первом этаже она попыталась отдышаться, украдкой оглянулась по сторонам и увидела спину хозяйки квартиры, которая сдавала им жилье. Пришлось пригнуться и натянуть поглубже шляпу. Вдобавок работало радио, передавая новости: вьетконговцы напали на Тхудык, округ на окраине Сайгона. Чанг вздрогнула, подумав, куда повезет ее Кюинь. Эта деревня, как ей было известно, находилась в Хокмоне. Вдруг это в том же направлении, что и Тхудык?
Она протиснулась через узкую дверь в переулочек. Из-под полей шляпы удалось разглядеть старенький мотоцикл «хонда». Кюинь расположилась за рулем, на сиденье перед ней была прикреплена корзинка с продуктами. Донг пристроила сумку с пожитками Чанг сзади и зафиксировала резиновыми шнурами.
Чанг села на мотоцикл (живот уперся в спину сестры), поставила ступни на подножки и обхватила Кюинь за талию. Штаны так натянулись, что Чанг опасалась потерять сознание. От этого ребенка одни неприятности. Когда он появится, Чанг даже не станет давать ему имя. И в лицо ему не посмотрит. Отдаст Кюинь и попросит немедленно отнести монахиням.
* * *
– Тху Хоа, эй, Тху Хоа! – произнесла Чанг имя дочери. Она обеими руками поднесла ребенка к лицу. Хоа спала. Солнечный свет пробивался сквозь закрытое окно, освещая светлую кожу малышки, каштановые волосики, высокую переносицу. – Зачем же ты такая американочка, зачем так похожа на отца? – сказала Чанг девочке, которая всего два дня жила на белом свете. Хоа лежала на руках у матери в слишком большой голубой распашонке, и матерчатый подгузник свободно болтался вокруг попки.
Над головой загрохотало, и Чанг съежилась, глядя наверх. Вьетконговцы вполне могут охотиться на женщин вроде нее. Ей представилось, как слой кокосовых листьев на крыше разрывают изрыгающие огонь черные оружейные дула.
Чанг крепко прижала дочку к груди. Ей казалось, что колотящееся сердце вот-вот проломит грудную клетку, когда она тихо поднялась с бамбуковой кровати и встала в углу возле ротангового шкафа для одежды. В руке она сжимала свое оружие – найденную во дворе дома мотыгу. Жаль, что Нан нет дома, та ушла к родителям ухаживать за больной матерью.
Снаружи не было видно ничего, кроме голых полей. Нган говорила, что американцы распылили с самолетов какие‐то химикаты и с тех пор посевы засыхают и гибнут.
– Отец говорит, – объяснила она, – это специально, чтобы листья опадали с деревьев и американцам проще было искать вьетконговцев. – Нган вздохнула. – Эта война не только убивает людей, она крадет у нас средства существования и уничтожает природу.
Стало тихо, потом запищали крысы. Чанг с облегчением вздохнула. Вернулась на кровать и осторожно положила дочку на соломенную циновку. До чего же она обожает Тху Хоа! Ее согнутые пальчики, крошечные ручки, на которых уже появились точки комариных укусов. Ее пухленькие ножки с малюсенькими ступнями. И каждая часть этого младенца еще недавно таилась внутри ее тела. Просто чудо, что из тела Чанг появилось такое совершенное человеческое существо (конечно, комариные укусы не в счет). Чанг стала дуть на эти красные точки, коря себя за то, что не уследила, не уберегла.
Хоа завозилась, повернула личико к матери, открыла ищущий ротик. Чанг расстегнула рубашку. Грудь заболела от прилива молока. Ручка Хоа потянулась вверх и встретилась с ладонью Чанг. Та поймала маленькие пальчики, поднесла к носу. От них пахло цветами. К глазам подступили слезы.
Раньше у нее не было сомнений, что от ребенка нужно отказаться. Она попросила Кюинь переговорить с монашками в приюте, пусть будут готовы принять новорожденную. Но с каждой минутой связь между ней и Хоа крепла, словно дочка опять стала частью ее тела.
Хоа старательно сосала; она проголодалась, и Чанг тоже. На кухне еще оставался вареный рис, но к нему ничего не было. Чанг надеялась, что Кюинь скоро приедет и привезет какой‐нибудь еды. Да, но ведь Кюинь захочет забрать ребенка… От одной мысли об этом на сердце стало тяжело. Жара, угол, под которым падали солнечные лучи, и пение цикад сказали Чанг, что сейчас, должно быть, немного за полдень.
Хоа отпустила грудь, снова открыла ротик и закряхтела.
– Не плачь, не плачь, – прошептала Чанг, перекладывая дочку к другой груди.
Малютка снова принялась жадно сосать. На лбу у нее выступили капельки пота, и Чанг наклонилась, сцеловывая их. Потом погладила дочкину голову. До чего же красивые у нее волосы! Совсем как у Дэна. Интересно, где он сейчас? Сожалеет ли о чем‐то? Что он почувствовал бы, узнав, до чего хороша его дочь?
Несколько недель назад Чанг снова ходила к Таншоннят искать Дэна, но вооруженные охранники с холодными глазами велели ей убраться. Проболтавшись возле базы несколько часов, она встретила одного из друзей Дэна и бросилась к нему с вопросом.
– Эшленд собрал вещички и улетел домой. Везучий засранец, – буркнул военный, не сводя глаз с ее выступающего живота. А потом, не обращая внимания на вопросы, подозвал такси и уехал.
Губы Хоа шевелились все медленнее, потом замерли, задвигались снова. Чанг перевела взгляд на входную дверь, которую было видно из спальни.
* * *
Два дня назад Чанг мучилась от боли на циновке, а потом услышала первый плач ребенка.
– Чанг, покорми ее. – Госпожа Йен подложила к правому боку молодой матери младенца, девочку, – скользкую, как рыбка, не больше кота размером, с морщинистой кожей. Но все же, оказавшись на руках у Чанг, малютка перестала плакать и потянулась ротиком к груди. Акушерка помогла ей взять сосок, девочка начала сосать, и Чанг ощутила, как рядом с ней бьется