Эшленд закрыл глаза. В тот день он был не в лучшей форме. Накануне они с Ким ужасно поругались из-за какого‐то пустяка. Он швырнул в нее банку пива и попал в голову, а потом уехал на базу, так и не извинившись. И в результате всю ночь провертелся в постели.
– А потом? – посмотрела на него Линда.
– Стрелка и командира экипажа убили почти сразу. Пока я пытался вытащить нас из засады, старший пилот запросил авиационную поддержку. Я думал, удастся дотянуть до базы, но двигатель оказался так сильно поврежден, что мы очень скоро упали. Не помню, как это было, а потом я очнулся и увидел, что старший пилот… что он тоже погиб. – Он не мог сказать Линде, что ветка дерева пришпилила Регги Макнейра к сиденью, насквозь пробив грудь.
Жена прижала ладонь ко рту.
– Все эти годы я гадал, чем заслужил жизнь. Это ведь я… это моя вина…
– Ты не виноват. Нет! – прошептала Линда. – Думай не о тех, кто погиб, а о тех, кого ты спас. Пожалуйста. Помнишь, Дэвид навестил нас через год после того, как ты вернулся? Он сказал мне, что ты рискнул жизнью, чтобы его спасти. И Том – он до сих пор шлет тебе открытки к каждому Рождеству.
Линда была рядом, старалась помочь ему, слушала, и Дэн понял, как сильно ее любит. И все же, рассказывая о крушении вертолета, Эшленд надеялся избавиться от груза вины, однако тот никуда не делся. Дэн не смог заставить себя рассказать жене о школьниках, в убийстве которых участвовал за две недели до того, как погибли и сгорели товарищи, которых он оплакивал. Возможно, в случившемся и впрямь не было его вины. Возможно, дело в том, что Ким называла кармой. Его кармой.
При Дэне так и остался груз вины за смерть этих вьетнамских детей. И за собственного ребенка, которого он бросил.
Как быть матерью
Сайгон – Хокмон, 1970 год
Чанг, обхватив руками огромный живот, расхаживала туда-сюда по комнате, которую делила с Кюинь и еще двумя девушками. Девятый месяц беременности подходил к концу. На кровати стояла коричневая сумка с одеждой. Чанг не упаковала ни одной из своих книг, и они громоздились рядом с ее подушкой. Столько денег на них потрачено, и все зря. Это по их вине Чанг позволила себе мечтать, поверила в существование любви и в то, что женщина сможет преодолеть все трудности, которые судьба бросает ей в лицо. Это из-за них жизнь казалась разноцветной, хотя с самого начала нужно было видеть ее в черно-белых тонах.
Какой же дурой была Чанг, когда влюбилась в Дэна! Если бы не он, сестры уже выплатили бы родительский долг и даже скопили бы достаточно на будущее. Дэн и этот ребенок – худшие ошибки в ее жизни. Нужно было послушаться Кюинь и сразу избавиться от плода. Будда понял бы и простил.
Две ее соседки, Донг и Нгует, сидели на другой кровати и играли в карты. Обе работали в «Парадизе» – баре, куда Чанг и Кюинь тоже устроились, после того как «Голливуд» закрылся во время одной из правительственных кампаний по искоренению проституции. Чанг больше нравилось в «Парадизе», хотя платили там не так много, как в прежнем месте, а все из-за отсутствия задней комнаты.
Кюинь отправилась взять на время мотоцикл, чтобы отвезти Чанг в Хокмон, где жила кузина Донг. Туда было минут сорок пути, и Чанг предстояло родить там, а потом отдать ребенка в ближайший приют.
Чанг посмотрела в сторону окна. Комната, где они жили, находилась на третьем этаже, деревянные ставни были закрыты, но звуки Сайгона все равно проникали сквозь них. Мать бранила дочку, раздавались звонки велорикш, разносчик кричал: «А вот кому маниоки на пару?»
Сиплый, гнусавый голос певицы Кхань Ли четко выводил по радио песню композитора Чинь Конг Шона «Cát Bụi» – «Прах». Она пела: «Все мы вышли из праха и однажды снова в него возвратимся». Как ни крути, а жизнь скоротечна. Чанг так и подмывало возвратиться во прах. Это же так просто: достаточно войти в воды реки Сайгон, и течение унесет ее прочь, в бездну бесконечного забвения без сновидений. Но если она так поступит, что будет с родителями и с сестрой?
После ухода Дэна квартира стала Чанг не по карману, и она снова переехала к Кюинь. А когда беременность стала заметна, бросила работать. Сидела дома, прячась от любопытных глаз. Но сейчас ей предстояло выйти на улицу. Она посмотрела на свой живот – точь-в‐точь как у беременной буйволицы. Уж конечно, кто‐нибудь на улице обратит на нее внимание, и новость докатится до родителей. Чанг подумала о маме, как та склоняется над постелью отца, моет его, переодевает. Папе снова стало хуже. Врачи ошиблись: он не начал ходить, и ему назначили очередную операцию.
Что сделают родители, если им станет известно о ребенке? От одной мысли об этом Чанг передернуло. Несколько лет назад в деревне, где они жили, одна женщина совершила самоубийство, когда ее дочка умерла в родах. Дочка была не замужем, что служило предметом злобных пересудов соседей. Как можно такое вынести? Если родители Чанг узнают, что она беременна, наверняка станут винить в этом себя и, возможно, не переживут такого потрясения.
По шее у Чанг струился пот. Она наслушалась страшных историй о родах и ненавидела этого ребенка. Вот бы он исчез! Чанг подумывала пойти рожать в больницу, но там пришлось бы показывать документы, а в них значится место жительства. К тому же это лишний риск встретиться с теми, кто знаком с ее родителями или родственниками.
Чанг почувствовала, как ее потянули за рукав, подняла взгляд и увидела Донг, соседку по комнате.
– Поговори с нами, – попросила та и взяла беременную за руку.
Чанг послушно опустилась на кровать. Донг вручила ей стакан с водой.
– Вот, выпей, а то тут жарко.
– Эта акушерка точно опытная? – спросила Чанг.
Донг кивнула.
– Даже очень. Она работала в роддоме Хокмона и недавно вышла на пенсию. Она принимала роды у моей старшей сестры. И мама хочет, чтобы именно госпожа Йен помогла появиться на свет моему ребенку, когда я буду рожать.
– Ты правда считаешь, что это хорошая идея?
– Решать‐то все равно только тебе, Чанг, – покачала головой Донг. – Если ты так боишься, как бы родители чего не узнали, тогда госпожа Йен – лучший вариант. Дом кузины Нган прямо напротив