Но больше всего она беспокоилась о Кхое. Как и все остальные, сын не знал о ее прошлом, и это сослужило ему хорошую службу. Чтобы получить нынешнюю работу, молодому человеку пришлось подать заявление в Коммунистическую партию, после чего биографию кандидата вместе с семейной историей подвергли тщательной проверке. Сын много трудился, идя к своим целям, и нельзя было допустить, чтобы прошлое матери омрачило его перспективы.
– Пожалуйста, не волнуйся, – попросил Дэн. – Если мы дадим объявление, то упомянем в нем только меня в качестве отца и господина Тхиена как друга, который мне помогает. И будем очень осторожны, чтобы не повредить Хоа и ее семье.
Кюинь кивнула.
– Можете опубликовать полное имя моей сестры: Нгуен Тхи Киеу Чанг. И полное имя Хоа: Нгуен Тхи Тху Хоа. – Прежде чем продолжить, она дождалась, пока Дэн и Линда запишут данные. – Я передала Хоа приемным родителям двадцать восьмого августа семидесятого года.
– А как насчет даты ее рождения и особых примет? – спросил Тхиен.
– Она родилась за три дня до этого, двадцать пятого августа. А особые приметы… – Кюинь закрыла глаза. Она ведь толком и не смотрела на Хоа. Ей не хотелось привязываться к девочке. – Извините, не помню.
Тхиен взял свой телефон, что‐то набрал в нем.
– Давайте посмотрим, не публиковала ли Тху Хоа каких‐нибудь объявлений о розыске.
Кюинь знала ответ на этот вопрос. Она много раз вводила в поисковики имя племянницы. Линда тоже начала гуглить. Через некоторое время и она, и гид покачали головами.
Дэн повернулся к Кюинь.
– Можно спросить еще кое-что? Твои родители знали о Хоа? И как они перенесли смерть Чанг?
– Нет, они ничего не знали. А про Чанг я соврала, будто она уехала в Америку.
– И вам удалось убедить их в этом? – изумилась Линда.
– Надеюсь… Я сказала, что Чанг нашла себе хорошего американского парня, но его отправили обратно на родину и он в последнюю минуту сумел устроить так, чтобы забрать ее с собой. А потом подделывала почерк сестры и отсылала якобы ее письма вместе со своими. Объяснила, что Чанг пишет на мой сайгонский адрес, чтобы ее послания не затерялись по пути в деревню. В этих письмах я расписывала, как Чанг счастлива, как любят и уважают ее родственники мужа. Если у родителей и были какие‐то подозрения, они ничего не говорили. А несколько лет спустя умерли. Вначале не стало мамы; врач потом сказал, что у нее, скорее всего, была сердечная недостаточность. Отец ушел следом за ней: подозреваю, просто не захотел без нее жить.
– Что ж, ты хотя бы дала родителям какую‐то надежду, пока они еще были живы, – пробормотал Дэн. – Очень тебе сочувствую.
Кюинь отвела взгляд. Она не могла сказать Дэну о том, что именно его вывела в поддельных письмах в качестве кавалера. Дэн якобы забрал Чанг в Сиэтл и женился на ней. Первое письмо далось невероятно тяжело, но постепенно возможность убежать в воображаемую жизнь, которую Кюинь придумала для сестры, стала доставлять ей удовольствие. В этой жизни Чанг не ведала тревог, выучилась в хорошем университете и стала врачом. Эти письма давали надежду и самой Кюинь. Надежду на жизнь без войн. На жизнь, где женщин уважают за ум и относятся к ним как к равным.
– Я видела у вас в гостиной прекрасные ткани, – заметила Линда. – Наверное, они как‐то связаны с работой вашего мужа или вашей?
Кюинь кивнула и рассказала американке о своем бизнесе, которым по случайности начала заниматься через пять лет после окончания войны, когда служила горничной в семье, владевшей швейной мастерской. Там она обратила внимание, что клиенты часто хотят купить материал, но в мастерской почти не из чего выбрать. Когда Кюинь сказала хозяевам, что могла бы ездить в Сайгон на рынок Тёлон и возить оттуда образцы, те не пришли в восторг. Но все, что закупала девушка, продавалось отлично, и не успела она опомниться, как к ней стали обращаться другие портные. В самом начале у нее практически не было конкурентов. Все это происходило в времена дотационной экономики, когда свободная торговля запрещалась. Контрабандистов вроде нее могли арестовать, а весь товар – конфисковать, но она не зря долго жила в Сайгоне: это позволяло ей выходить из сложных ситуаций и договариваться с чиновниками. Знание черного рынка тоже помогло делу.
Она рассказала вкратце о бывшем муже, о тридцати годах совместной жизни, не упоминая причин, по которым тот ушел к любовнице. А дело было в панических атаках Кюинь и в том, что она боялась секса. Эти прелести подарил ее образ жизни в военные годы. Потом Кюинь долго говорила о сыне Кхое: как тот любит американские фильмы и музыку, как часто навещает мать, привозя с собой всю семью. Его жена была архитектором, она спроектировала и помогла выстроить дом, где теперь обитала Кюинь. В последнее время родные часто звали ее переехать к ним, говорили, что бизнес отлично смогут вести подчиненные, но она знала, что никогда больше не сможет жить в Сайгоне, где каждый перекресток, каждое дерево, каждый дом напоминали о Чанг и о тех многочисленных секретах, которые Кюинь так старалась забыть.
* * *
Когда они прощались, солнце уже опускалось за горизонт. У Кюинь даже возникло искушение спросить Дэна и Линду, не хотят ли те остаться на ужин. Вроде бы обычное дело – оказать гостеприимство тем, кто приехал издалека, но она не была готова усадить Дэна за стол внутри дома как давнего друга. Тогда Кюинь предала бы Чанг, с которой американец так ужасно поступил.
– Береги себя хорошенько, пожалуйста. – Дэн обеими руками взял ее руку. – Господин Тхиен позвонит тебе сразу же, как только появятся какие‐то новости про Хоа. И можешь связываться с нами в любое время без всяких колебаний.
Он оставил ей не только номера их телефонов, но и домашний адрес.
В слезах Дэна Кюинь увидела мольбу о прощении, но простить было выше ее сил. Во всяком случае, до тех пор, пока она не простит саму себя. Говорят, время лечит, но прошло больше сорока лет, а боли Кюинь и ее чувству вины не было ни конца ни края.
Она потянулась к Линде. Женщины обнялись. Потом, отстранившись, Кюинь сказала:
– Если найдете Хоа, пожалуйста, станьте ей матерью вместо моей сестры. – Странно, но она ощущала какую‐то связь с этой иностранкой, хотя даже не знала ее языка. Впрочем, возможно, их общим языком стало горе.
Слезы покатились по щекам Линды.
– Обещаю, – проговорила она и снова крепко обняла Кюинь.