Кулаки Фонга сами собой сжались. Ну и чушь! Для матери, бросившей ребенка на попечение сиротского приюта, не существует извинений. Женщина вздохнула.
– Сложнее всего на свете держаться в стороне от собственного ребенка, это тебе любая мать скажет. Но девушку утешала мысль, что ее любовь к Тиму жива. У ее сына все было замечательно, а значит, ее жертва оказалась не напрасна, ведь она никогда не смогла бы обеспечить ему такую хорошую жизнь.
Жертва? Как можно считать жертвой такой ужасный поступок? Знает ли мать, сколько он выстрадал? Это из-за нее он стал пылью жизни. И ничего хорошего и правильного тут не было.
– К апрелю семьдесят пятого года девушка перевидала столько смертей, что решила: на всем свете для нее нет ничего важнее сына. Она должна сама растить его. Продав все, что у нее было, она поехала в приют, собираясь отвезти ребенка туда, где коммунисты не причинят им неприятностей. Однако ей несколько недель не удавалось добраться до места: дороги были перекрыты, транспорт не ходил. Когда она все‐таки достигла своей цели, война уже закончилась. По двору приюта разгуливала солдатня. Девушка поспрашивала у местных про своего сына и монахинь, но никто ничего не знал.
Фонг покачал головой. Слова женщины, что она якобы собралась сама растить его, – ложь. Он провел в приюте три года, а ее все это время и близко не было. Она ни разу к нему не подошла. И почему она не встретилась с сестрой Ня, чтобы хоть поблагодарить за заботу о сыне?
– Девушка ушла из приюта, не зная, куда податься, – рассказывала между тем женщина. – Она продолжала поиски, узнала о программе эвакуации сирот и понадеялась, что сыну удалось в нее попасть.
И про операцию «Бэбилифт» она какой‐то бред несет, подумал Фонг. Его сын с дочерью нашли в Сети информацию об этой программе и рассказали отцу. Тогда было эвакуировано около двух с половиной тысяч детей, ничтожная часть сирот Южного Вьетнама, ведь без родителей тогда остались десятки тысяч малышей. Выходит, эта женщина разрушила его жизнь и теперь явилась не запылилась, только чтобы сообщить, что его отец мертв?
– Девушка проклинала себя за то, что сделала. – Женщина явно старалась справиться со слезами. – Теперь она уже старуха, но каждый день тоскует по сыну. И надеется, что он сможет ее понять. Она боится, как бы сын не подумал, что она его не любит. Но она любит… и всегда любила его всем сердцем. Она не хотела отдавать свое дитя, зачатое в любви и рожденное от ее плоти и крови. – Мать Фонга подалась вперед, потянулась к его руке. – Сынок, мне очень жаль… надеюсь, ты сможешь простить меня. То, как я поступила с тобой, просто ужасно. Но, пожалуйста, пойми: у меня не было выбора.
Фонг вздрогнул от ее прикосновения и отдернул руку. Потом закрыл глаза, покачал головой и отчетливо выговорил:
– Я вам не верю, тетушка. – Он обратился к ней на «вы», как к чужой, и назвал тетушкой. – Каждое ваше слово – ложь! Я не поверю, что отец погиб, пока вы не предъявите мне доказательства.
– Фонг… – Женщина снова потянулась к нему, но он вместе со стулом отодвинулся от стола.
– Тогда покажите мне снимок отца. На котором вы с ним вместе.
– Прости, Фонг, но мы никогда не фотографировались.
– Ха, я знал, что вы так скажете. А как насчет писем? Вы говорили, его друг писал вам из Контума.
– Да, писал, и сам Тим писал тоже, пока был жив. Но я все сожгла, когда война кончилась… так глупо! Но, как и многие в то время, я боялась пострадать за связь с американцем.
– Надо же, как кстати! – горько усмехнулся Фонг, хоть и знал, что люди действительно уничтожали тогда компрометирующие бумаги.
– Я вижу твои сомнения, сынок, и рада, что ты осторожен. Но ты ведь понимаешь, что только мать могла знать про твои родимые пятна. И про сумку из осоки, про приют…
Фонг зло посмотрел на женщину. Ему и в голову не приходило, что он будет так сердит на мать, когда найдет ее.
– Вы говорили, что много раз возвращались в приют? Вранье это! Иначе вас увидела бы сестра Ня. А она сказала, что меня никто не искал.
– Но, Фонг, она же не знала, что я твоя мать. Я разговаривала с ней два раза еще до того, как забеременела. Тогда я приходила в приют по делу другого человека. Потому‐то мне и было известно, что о тебе там как следует позаботятся.
– Если вы знали сестру Ня, почему не отдали ей ребенка лично в руки? Зачем было бросать меня вот так? Вдруг сумку нашел бы какой‐нибудь хищник?
– Я уже сказала, что была неподалеку, сынок… охраняла тебя, пока сестра Ня не ушла вместе с тобой в приют. А почему я прямо не попросила ее тебя забрать… даже не знаю. Я не могла тогда ясно мыслить. Тим умер, я едва пережила его смерть…
– Да не интересуют меня ваши идиотские причины!
– Фонг, прости! Маме очень жаль!
– Ах, вам жаль, говорите? Если так, почему вы не искали меня? С тех пор, как я по вашей милости оказался в приюте, прошла целая жизнь. Меня били, издевались надо мной, презирали, даже посадили в тюрьму!
– Сыночек, поверь, я тосковала по тебе все эти годы. Но была уверена, что тебя увезли в Америку. Я думала, тебе без меня лучше.
Фонг мотнул головой.
– Я искал вас, потому что слышал от злых людей, будто вы бросили меня, сочтя уродливым. Хотел доказать, что обидчики неправы. И еще потому, что у моих друзей были матери, а у меня нет!
– Твои обидчики действительно неправы, сынок. Ты красивый, и то, что мне пришлось сделать, разбило мне сердце. – Она снова попыталась взять его за руку, но он откинулся на спинку стула. Женщина вздохнула. – Сыночек, я понимаю, что ты чувствуешь. Надеюсь, ты сможешь мне поверить, но если нет… у тебя есть возможность спросить кое-кого об этом. Этот человек знает, в каких тяжелых обстоятельствах я находилась во время войны.
– Вы про господина Тхиена?
Его мать с трудом