Потом слезы высохли, Кюинь встала и пошла в дом. Ноздрей достиг запах благовоний. Она всегда любила его как олицетворение уважения, чести и святости, но сейчас поморщилась, потому что он напомнил ей о лжи.
Да, она солгала Фонгу. Придумала историю о романе с Тимом, чтобы сын мог гордиться отцом и собой. А теперь видела, как эта история помогает и внукам тоже.
Фонг знал, что она работала в баре «Голливуд». Эту часть прошлого нельзя было утаить, потому что о ней знали также Дэн, Линда и Тхиен, но Кюинь соврала, будто ушла оттуда после гибели старшей сестры. Якобы ей не удалось найти приличную работу и пришлось торговать на улице чаем и прохладительными напитками. На самом деле в борделе она обслужила такое количество мужчин, что даже не успевала запоминать их лица. Ни один из них не назвал ей своего имени. Ни один не проявил ни капли нежности. Для них она была просто вещью.
И конечно, она не могла сказать Фонгу, что тот появился на свет как плод продажной, а не истинной любви и что ей неизвестно, кто на самом деле его отец. Им мог оказаться один из тех, кто брезговал ею, будто дохлой рыбой, кто насмехался над разрезом ее глаз и обзывал ужасными словами.
В темноте дома по-прежнему виднелись три красные точки тлеющих благовоний. Без единой мысли Кюинь протянула руки и схватила эти огоньки. Угли обожгли ладони. Она почувствовала запах паленой плоти, но лишь сильнее сжала кулаки. Сердце бешено колотилось в грудной клетке.
Она разжала пальцы только во дворе и стала топтать угольки, пока благовония не превратились в пыль. Кюинь снова и снова приносила клятву в том, что тьма ее прошлого никогда не коснется Фонга. Сын не должен узнать, что семена его жизни взошли из глубин материнского унижения. Она любит его, и во имя этой любви придумала и взрастила историю Тима, чтобы преподнести Фонгу сладкие плоды своего воображения. Ей уже доводилось слышать, с какой гордостью тот рассказывает людям об отце, поэтому у нее не возникало сомнений в том, что ее поступок не только верен, но и необходим.
Тим был ее тайной, ее фантазией. Она взяла это имя из какой‐то иностранной книги, потому что по-вьетнамски оно обозначало сердце.
Еще до рождения Фонга Кюинь пыталась убить его. Узнав о беременности, била себя кулаками по животу, плошку за плошкой глотала горькое абортивное снадобье. Но теперь была благодарна сыну за то, что он отказался покинуть ее утробу.
Она была тверда в решении и дальше лгать сыну, но порой начинала сомневаться. Получается, она отказывает Фонгу в шансе познакомиться с отцом, а Таю и Зьем – в возможности узнать деда и его семью?
– Нет! – снова твердо сказала себе Кюинь. Слишком уж сильную боль придется испытать Фонгу, если что‐то пойдет не так; оно того не стоит. Кюинь и сама прекрасно может дать сыну и его семье все, чего обычно ожидают от отца. Она способна заботиться и любить гораздо сильнее, чем любой американец. К тому же Фонг в некотором роде уже нашел американских родителей в лице Дэна и Линды, которые стали для его детей как дедушка с бабушкой.
Слишком многие, бывало, смотрели на Фонга свысока, называя его буй дой, дитя пыли, и теперь Кюинь должна всеми возможными способами демонстрировать ему, что он – дитя любви. Она с уважением отнеслась к решению сына искать родственников по отцовской линии. Если ему это удастся, что ж, ей придется иметь дело с последствиями, но пока она будет его оберегать.
С юности она старалась вести честную и достойную жизнь, но война не оставила ей такого шанса. Теперь Кюинь пришлось создать приемлемую для других версию самой себя. В каком‐то смысле истории, которые она придумывала и воплощала, служили основой ее выживания и успеха. В свое время ложь помогла их с сестрой родителям продолжить жить, а теперь защищает ее сыновей, их семьи, ее бизнес и ее саму.
В последний раз навещая родительский дом, Кюинь выкопала шкатулку, которую когда‐то тайно зарыла в саду. Там были многочисленные письма, которые они с Чанг годами писали отцу с матерью. В них едва ли содержалась хоть крупица правды, но перечитывать их было замечательно. Склоняясь над ними, Кюинь понимала: они помогали не только ей, но и ее близким забыть об ужасах войны, почувствовать вкус иной жизни. У нее возникло искушение сжечь письма, уничтожив все свидетельства собственного прошлого, но вместо этого она решила забрать их домой. Они были в безопасности тут, глубоко в земле под бананами, цветы которых свисали вниз, как красные фонарики, заполонявшие деревню ее детства во время Праздника середины осени. Под такими же цветами они с сестрой, преисполнившись отчаянной надежды, ждали, когда отец вернется с войны.
Кюинь прошла в кухню, развела в миске с теплой водой щепотку соли и продезинфицировала ожоги на руках. Тщательно вымела двор метлой, пока не уничтожила все улики, которые могли бы ее выдать. Проверила, как там внуки, получше укрыла их одеялами. Виляя хвостом, пришла Мун и ткнулась мокрым носом в руку, и Кюинь подхватила собаку, утешаясь исходящим от нее теплом. Потом подоткнула вокруг кровати внуков москитную сетку и со слезами на глазах долго смотрела на неподвижные силуэты Тая и Зьем. Она надеялась, что внукам снится прекрасный мир без войн, где люди добры друг к другу и никому не приходится жить с сожалениями и печалями.
Затем она вышла во двор и с Мун на руках села ждать Фонга под сияющими звездами и луной. Бывали дни, когда тучи и бури скрывали от нее звездный свет. Но Кюинь знала, что он горит всегда. Яркий и неугасимый.
От автора
Я выросла в Южном Вьетнаме, где в семидесятых и восьмидесятых годах прошлого века получила некоторое представление о том, с какой дискриминацией приходилось сталкиваться людям, родившимся в военное время у местных жительниц от отцов-американцев. Мысль о судьбе полукровок не оставляла меня долгие годы, и я надеялась, что жизнь впоследствии обошлась с ними не так сурово. В апреле 2014 года я прочла историю, которая глубоко меня тронула. Джерри Куинн, американский ветеран, приехал в Хошимин с альбомом старых фотографий на поиски своей подруги и их общего сына [18]. Они расстались в 1973 году, сорок один год назад. История мистера Куинна заставила меня понять страстное желание отыскать своих детей, которое испытывают некоторые ветераны