– Конечно, Дядясаша… – тихо отозвалась Таня.
– Так вот. Если хочешь мое откровенное мнение – я бы тебе посоветовал не думать больше об этом… молодом человеке.
– Не думать я не могу, – так же тихо, но твердо сказала Таня.
– Татьяна, тебе ведь еще нет семнадцати.
– Я знаю…
– И у тебя еще впереди минимум шесть лет учебы.
– Я знаю. Но при чем это, Дядясаша?
– Странный вопрос. Ты хочешь выйти за него замуж?
– Не знаю… Я об этом никогда не думала!
– Но в таком случае…
– Дядясаша, я его просто люблю. При чем тут замужество?
– То есть, Татьяна? – Полковник пожал плечами. – Ты понимаешь, что говоришь?
– Ну… конечно…
– Да ничего не «конечно»! Сейчас-то я вижу, что ты еще настоящий ребенок!
– Никакой я не ребенок, – упрямо сказала Таня, крутя бахромку скатерти. – И замуж я никуда не собираюсь, просто я его люблю.
– Человека, который тебя оскорбил?
– Он меня не оскорблял… в общем, это было недоразумение, я уверена.
– Даже не попытавшись выяснить? Ну что ж, Татьяна… – Полковник развел руками. – Если ты так в нем уверена…
– Конечно, Дядясаша, как же иначе?
– Хорошо, допустим. На эту тему, я вижу, говорить бесполезно.
Таня встала из-за стола и приблизилась к нему.
– Ты на меня сердишься, Дядясаша? – спросила она робко. – Но ведь я же не могу иначе, не стану же я тебе врать…
– Глупое ты существо, кто на тебя сердится? Я просто хочу тебе помочь, Татьяна, раз уж ты решила поделиться со мной своей проблемой. Давай теперь рассуждать логично. Ты уверена, что он достоин твоей любви…
– Я не могу так говорить, я сама хотела бы быть достойной его…
– Хорошо, это, по существу, одно и то же. Значит, этот вопрос отпадает, и обсуждать сейчас качества Сергея нечего. Следовательно, тебе нужно решить, как вести себя в дальнейшем, чтобы с ним примириться. Так?
– Угу…
– Ну что ж, я думаю таким образом… Прежде всего, не нужно торопить события. Пойми одну вещь, Татьяна. Если он тебя любит, он сам с тобою помирится. Сейчас у него семейное горе, ему не до этого, а через несколько месяцев все станет на свои места, и вы сможете спокойно разобраться в том, что там у вас произошло. Это, я повторяю, если он тебя действительно любит. Ну а если нет… Во всяком случае я надеюсь, что у тебя хватит гордости, Татьяна.
– Конечно, Дядясаша…
– Безусловно. Итак, ты согласна, что пока вам лучше не встречаться?
Таня вздохнула.
– Не вздыхай, это будет лучше и разумнее во всех отношениях. Я все же предлагаю тебе пока уехать, Татьяна. Поверь мне, это лучше. Тебе, я вижу, тоже нужно отдохнуть, а здесь ты, не встречаясь с ним, будешь чувствовать себя совсем скверно и вовсе изведешься. Ему-то ты пока ничем не поможешь, верно? Ни ему, ни себе…
– Это правда, – печально сказала Таня.
– Ну, видишь. Словом, подумай, и давай съездим на море. Подумай об этом хорошо.
– Я подумаю, Дядясаша… Да, пожалуй, так будет лучше…
– Именно лучше, поверь мне. А теперь тебе пора собираться в школу, уже восьмой час.
– Я сегодня не пойду, Дядясаша!
– С какой это радости? Нет уж, брат, перед экзаменами пропускать не годится. Меня ведь все равно целый день тоже не будет дома, наговоримся еще вечером…
Оставшись один, полковник отдернул штору и распахнул окно. Солнечное утро хлынуло в комнату, ветерок шевельнул развернутый лист бумаги на столе, тронул край портьеры. Таня копошилась у себя, хлопала дверцей шифоньера, стучала ящиками письменного стола.
…Такая вот свежая, весенняя зелень мерещилась ему тогда в Монголии, когда бригада совершала свой знаменитый марш-бросок через пустыню. Такая вот зелень, и еще запотевший кувшин с ледяной водой, только что из-под крана. Росистая зелень и холодная чистая вода без лимита. Его водитель умер в полдень на вторые сутки от теплового удара. Человека отодрали от рычагов, обжигаясь о броню, вытащили через узкий люк, и от человека не осталось ничего – ни знака, ни надписи, только песчаный холмик, и рядом – рубчатые следы гусениц, которые исчезнут через час, занесенные тем же песком. А потом – на спинке сиденья еще не успел просохнуть пот погибшего – за рычаги сел другой, и снова, отщелкивая километры, ползли и бежали цифры в черном окошке счетчика, ревел за стальной переборкой готовый расплавиться мотор, нестерпимым жаром полыхала броня, по-госпитальному окрашенная белой масляной краской, снова и снова и снова хрустел на зубах песок и, тяжелая, как жидкий свинец, била в виски кровь…
Полковник стоял у открытого окна. Пронизанная солнечными бликами и празднично убранная белыми пирамидками цветов, перед ним шелестела листва каштанов, но его глаза видели другое – смотровую щель, пыльный зеленоватый триплекс, за которым взлетали и проваливались рыжие барханы под раскаленным добела небом…
– Дядясаша! – крикнула Таня из своей комнаты. – А как тебе понравился шахматный столик? Это ведь мой тебе подарок, я и забыла сказать!
– Отличный столик, Татьяна, я уже обратил внимание. Вот за это спасибо, я о таком давно думал…
Полковник покривил душой: он уже много лет довольствовался разграфленным куском клеенки, который можно было таскать свернутым в планшете.
– Я рада, что тебе понравилось, Дядясаша! Ты знаешь, это ведь настоящая карельская береза, правда! Дядясаша, а как выглядит эта береза, ты же их там видел? Это вроде нашей подмосковной?
– Я, Татьяна, что-то не обратил внимания…
Он подошел к столику и провел пальцем по его полированной доске, инкрустированной темными и светлыми квадратами с прихотливо переплетающимся узловатым узором древесины. Да, красиво. Но там, по правде сказать, было не до березок…
Опустив голову и поигрывая за спиной сцепленными пальцами, полковник прошелся по комнате и остановился перед большой картой Финляндии. Услышав его тяжелые шаги, Таня закричала из своей комнаты паническим голосом:
– Дядясаша, не вздумай ко мне, я голая!
– Такие подробности можно дядьке не сообщать, – отозвался он, вглядываясь в низ карты, густо утыканный булавками с красными флажками. Очевидно, Татьянина работа. Интересно, обозначена ли здесь та деревушка… как ее – Куоккаярви… а, вот она.