…Впрочем, Шеболдаев был весел. Он тогда или не понимал, на что идет, или делал вид, что не понимает. Накануне получил из Смоленска письмо – родился сын, первенец, фотография которого прилагалась. За ужином счастливый отец держал карточку перед собой, прислонив ее к солонке, и показывал каждому входившему в столовую: «Нет, сходство-то какое, сходство, а? Тут уж гарантия на все сто, никаких, братцы, сомнений – нос папин, глаза мамины, так что прошу, братцы, не шутить! Сам Шеболдаев-младший, наследник! И калибр подходящий – три кило четыреста, во как!..»
Утром, за минуту до атаки, он еще раз включился в сеть батальона и вызвал Шеболдаева: «Как самочувствие, комбат?» В шлемофоне запищал голос, забиваемый перекличкой абонентов: «…Выше среднего, я же говорил… всю ночь снился, сегодня подарю… это самое „ярви“ – как это, говорится… на зубок?..» Они обменялись еще несколькими шутливыми фразами – все серьезные были уже переговорены, оставалось только шутить или ругаться, – а потом в ясное утреннее небо всплыла ракета – и танки пошли, быстро набирая ход, выбрасывая из-под гусениц сверкающие фонтаны снежной пыли. Танк Шеболдаева подорвался первым, и финские артиллеристы расстреляли неподвижную машину аккуратно, как на полигоне, – от первого же попадания сдетонировала боеукладка; а ровно через шесть секунд – он машинально засек время – загорелась машина сержанта Осьмухина, первого в батальоне гармониста. Сержант вместе с заряжающим остались внутри, а водитель выбросился из переднего люка, с ног до головы облитый неярким коптящим пламенем, и стал кататься по снегу, разрывая на себе комбинезон…
Таня стояла перед раскрытым шифоньером, нерешительно теребя бретельку. Ей очень хотелось надеть приготовленную с вечера белую блузочку с короткими рукавами, но оставить часы дома было свыше ее сил, а выставлять их напоказ в первый же день было бы отвратительным хвастовством. Вздохнув, она вытащила синее платье, сшитое к Новому году. Ничего, оно ей тоже идет, это говорят все. Правда, левый накрахмаленный манжет немного помялся, ну да не важно…
Через несколько минут она вышла в соседнюю комнату уже с портфелем под мышкой и шутливо присела перед полковником:
– Ну и как?
Тот оглядел ее с ног до головы, одобрительно кивая:
– Отлично, отлично…
– Угу. Хорошо, правда? Дядясаша, тот лейтенант, что приезжал от тебя, Виген – а фамилию не помню… Где он сейчас?
– Сароян? Здесь, где же ему быть. Мы приехали вместе.
– О… он страшно симпатичный, правда. А куда ты девал карту, Дядясаша?
– Снял. Зачем она тебе?
– Да так, я хотела, чтобы ты мне все рассказал…
– Это неинтересно, Татьяна. Ну, ступай, опоздаешь.
– Угу. Я побежала, а ты смотри не засиживайся там до самого вечера!
Таня посмотрела на часики, звонко чмокнула полковника в щеку и вылетела из комнаты.
Полковник постоял у окна, увидел, как племянница пересекла бульвар, обернувшись и помахав ему рукой, потом достал из чемодана початую бутылку коньяку и сел за стол. «Так-то, товарищ полковник, – пробормотал он, выплеснув в полоскательницу остатки чая и на треть наполнив стакан коньяком. – В конце концов, эти приказы – приказы атаковать танками через минные поля без артподготовки – отдавались не вами. От вас требовалось их выполнять, что вы и делали. Не потому, что хотели поскорее заработать лишнюю шпалу или боялись за свое положение. И даже не потому, что вас всю жизнь – еще со школы прапорщиков – приучали к мысли о том, что боевой приказ подлежит не обсуждению, а выполнению. Их нужно было выполнять во что бы то ни стало, те приказы на перешейке. Да, пусть – Шеболдаев. Пусть – Осьмухин. Пусть еще многие и многие. Но вы-то, полковник, сами понимаете, что означала граница в тридцати километрах от Ленинграда…»
Покосившись на скомканную карту в углу, он одним духом опорожнил стакан и, не закусывая, потянулся за папиросой.
«Так. Об этом больше не думать. Теперь нужно думать, что делать с Татьяной. Кто бы мог ожидать… девчушка, совсем еще девчушка – год назад. Да, полковник, это тебе не танки водить…»
7
Лето пришло, опередив сроки, жаркое, пыльно-зеленое с толчеей у окошек городской кассы, с колеблющимся зыбким маревом над раскаленным асфальтом и короткими грозами, не успевающими принести прохладу.
Кончились экзамены. Сергей сдал их в среднем на «хорошо», без особого блеска, но и без провалов. Впрочем, в этом году они его не волновали: он был уверен в себе, хотя эта уверенность не доставляла никакой радости. Теперь уже все это было не так важно.
Курс средней школы он, разумеется, все-таки закончит. Уходить сейчас, из девятого, было бы просто глупо. А с институтом придется подождать – не матери же идти работать! Попробуй прожить на стипендию да на пенсию, да еще живя в разных городах…
Да, все его планы полетели к черту. Все было теперь совсем не так, как он представлял себе еще полгода назад. Тогда все казалось ясным: окончить школу, отслужить свои три года в армии – и в вуз. Таня к тому времени была бы уже на четвертом курсе, и уже никто не сказал бы, что ей, мол, еще рано выходить замуж…
Теперь же все изменилось совершенно. В армию его не возьмут по семейной льготе. В институт он не пойдет сам – нет денег. Значит, придется пока работать. А с Таней…
Да, все это было бы куда проще, если бы не Таня. Диплом – ну что ж, пес с ним, люди становятся инженерами и в тридцать лет, а если до института еще поработать год-другой, так это только лучше. Труднее было примириться с другой потерей. И самое страшное заключалось в том, что всякий раз, вспоминая ссору,