– Но, ваша светлость! – ошеломленно воскликнул Бенвенуто. – Вы же сами, сами поручили мне создать Персея!.. И вот уже сколько времени я колочусь вокруг чепухи, которой вынужден заниматься, вместо того чтобы выполнить наконец ваше собственное повеление!..
– Что ты называешь чепухой? – поинтересовался герцог. – Не те ли вещи и занятия, которыми заняты твои мастера при скарбнице? К которым ты и сам подчас прикладываешь руку? – Он вздохнул, покачав головой. – Все-таки тебе следует быть осторожнее в выражениях.
– Ваша светлость, простите! – Бенвенуто горестно прижал руки к груди. – Вы знаете, с какой преданностью и радостью я делаю все, что вы мне поручаете!.. Разумеется, вы правы, как всегда, – поклонился он. – Многие в нашем цехе называют себя ваятелями, не имея к тому никаких оснований. И они поддержали бы вас. Ведь они смеются надо мною! Именно в насмешку они зовут меня новым ваятелем. Новым!.. – каково? А я ваятель старый: куда старее любого, кто с рождения знаком с глиной и воском. И докажу это, если ваша светлость и сам Господь Бог окажете мне такую милость, – когда поставлю Персея на главной площади города вашей высокой светлости!
– Хорошо бы… но ведь это дело будущего, – заметил герцог. – Персей пока еще не стоит на площади, а Стройкой заниматься надо, никуда не денешься.
– Не стои́т, потому что вы не даете мне возможности его завершить! – чуть ли не гневно воскликнул Бенвенуто.
– Да… – протянул герцог, с легкой насмешкой рассматривая его грозное в это мгновение лицо. – Ты только, прошу тебя, с кулаками на меня не бросайся, договорились?.. Кстати говоря, была еще одна причина, почему я назначил главным Бандинелли, а не тебя.
– Какая же?
– Такая, что уже на третий день ты прикончил бы кого-нибудь из тех, кто ослушался бы твоего приказа! – с невольным смехом сказал герцог Козимо. – Или просто его не понял, потому что ты сам ему плохо объяснил! Ты ведь ничего никому не можешь толком объяснить, Бенвенуто! Тебе самому все сразу ясно, а почему другие не понимают, ты просто не способен взять в ум! Ты уверен, что все они просто придуриваются, чтобы нарочно тебя злить и мучить! А если так… о, тогда им спуску не будет! Ты бы немедленно проткнул несчастного первой подвернувшейся под руку железкой! А то и парочку… А потом в очередной раз сбежал бы от правосудия. И мне пришлось бы искать нового на эту должность, а пока бы я искал, все на моей Стройке окончательно развалилось бы.
– Ваша светлость!.. – потерянно проговорил Бенвенуто.
– Ты должен осознавать разницу между собой и другими! – серьезно сказал Козимо. – Тебе ни на минуту нельзя о ней забывать.
– И в чем же она?
– Ты гений, Бенвенуто, а они – нет, – молвил герцог, хлопая ладонью о подлокотник кресла и подводя черту разговору. – В который раз мы об этом толкуем, не напомнишь? Лично я уже сбился со счета. Довольно. Обещаю, никто не будет обижен. Ты сможешь закончить своего Персея, Бенвенуто. Только не надо ко мне с ножом к горлу!..
Последнее он произнес таким тоном, что Бенвенуто счел за благо с поклонами выпятиться из скарбницы, где происходил этот памятный разговор…
Он сидел на чурбаке. Острые лучи солнца, пронизывающие щелястые стены сарая, секли обезглавленное тело Медузы, готовое к отливке.
– Господи!.. – вздохнул Бенвенуто.
Вообще-то, многое уже было сделано.
Медуза.
Сначала он соорудил железный каркас. Потом работал с глиной, добиваясь черновой формы.
Вот она – давно высохла. Отлично высохла, можно обжигать.
Обожженную он покроет воском. Поверхность воска будет истинным обличьем мертвого тела. Будущим истинным обличьем.
Поверх воска он осторожно положит еще один слой глины. Когда глина как следует высохнет, нагреет форму: воск растает и вытечет. В освободившееся пространство вольется расплавленная бронза. Скоро она остынет, затвердеет, и останется лишь разбить скорлупу, чтобы отливка увидела свет.
Медузе хватит и старого горна. Но Персей куда выше, намного объемней. Чтобы наплавить столько бронзы, нужен бо́льший горн…
Тогда так: отлить Медузу, после чего старый горн разобрать, чтобы соорудить новый.
Разбирать осторожно, не допуская порчи кирпича. Но как ни береги, а на новый его все равно не хватит. Понадобится еще несколько возов… Три? Четыре?
Что касается конструкции, он давным-давно определил ее во всех деталях: уже лет пять чудный новый горн жил в его воображении, принимая все более хрустальное, всеми гранями сверкающее обличье. Он измыслил несколько серьезных усовершенствований. Прежде они никому не приходили в голову. Да и кто иной мог бы такое придумать?.. Именно мелкие технические хитрости обеспечат успех отливки.
Да, значит, а кирпича понадобится… ну, сколько? Ну, три телеги. Если с запасом – четыре. А лучше бы пять.
Еще столько же извести. И вдвое больше песку.
А у герцога чего ни попросишь – все завтраки.
Герцог – страшный скряга.
Вот король Франциск!..
Впрочем, сказать, что король Франциск был необыкновенно щедр, тоже язык не поворачивался.
Пожалуй, самым щедрым из них был папа Климент.
С папой Климентом у них вообще были хорошие отношения…
И вдруг он вспомнил, как папа Климент не давал ему золота. Требовал, чтобы он доделал чашу, а золота не давал!..
Нет-нет, все одинаковые.
* * *
Золото!..
Мало того что его никогда ни у кого нет. Но вдобавок, если речь о золоте, все друг друга подозревают.
Когда он, уехав из Флоренции в Рим к папе Клименту…
Точнее сказать, бежав.
Из Флоренции ему всегда приходилось бежать.
Правда, в тот раз он никого, говоря языком его светлости, не укокошил. Он вообще не собирался покидать родной город. Пустой отцов дом наводил тоску. Он продал его, договорившись с покупателем, чтобы тот сам разобрался с невесть как заведшейся в жилище ведьмой-горубуньей, – в нем самом она вызывала прямо-таки религиозный ужас. И открыл небольшую мастерскую на Новом рынке.
Дела шли – оправлял драгоценные камни, чеканил медальоны. Заказов хватало, он неплохо зарабатывал и подумывал о расширении.
Время от времени к нему заглядывал Микеланджело Буонарроти. Пожалуй, Микеланджело был единственным, кому Бенвенуто никогда и ни в чем не завидовал, а потому искренне восторгался его искусством и возглашал хвалы на всех перекрестках. Ему льстило, что и великий Микеланджело признает в нем чуть ли не ровню.
Как-то раз Микеланджело обратил внимание на одну его медальку. На аверсе Геркулес раздирал пасть льву, и Микеланджело, вгоняя Бенвенуто в краску, восхищался, что и фигура Геркулеса, и лютость зверя показаны совершенно оригинально, совсем не так, как диктует шаблон и как, руководствуясь шаблоном, сделал