– Что ты там ворчишь? – спросил Козимо.
– Ничего, ваша светлость, – буркнул Бенвенуто. – Ровным счетом ничего.
– Ладно. С Медузой мне более или менее ясно. А самого покажешь?
– Ваша светлость, – извинительно поклонился Бенвенуто. – Персей еще не готов.
– Ты же говорил, почти готов!
– Ну да, ваша светлость, почти. Но не полностью. Вы ведь знаете, я не показываю недоделок…
– Помню, помню: полработы дуракам не показывают, – усмехнулся герцог. – Как тебя земля-то еще носит, Бенвенуто!
– Ваша светлость!..
– Он тоже в глине?
– Нет, уже в воске.
– Ага! То есть дело идет! Хорошо… Но все-таки как это у тебя небыстро…
– Ваша светлость! – сдержанно полыхнул Бенвенуто. – Ваша светлость! Вы понимаете, что…
– Тихо, тихо! – отмахнулся Козимо. – Не шуми! Говорю же: уже распорядился кое-что тебе завезти. Будешь доволен. Может, и время быстрее пойдет… Да, и вот еще что…
Герцог замолчал, словно размышляя, стоит ли говорить то, что он собирался.
– Ваша светлость?..
– Вчера явились ко мне оба, – сказал Козимо.
– Вы о…
– Бернардо и Фабио.
– А!
– Именно. Принесли восемь тысяч скудо. Очень извинялись. Просили прощения. Говорят, нечаянно вышло. Просто обсчитались. Считали, считали – и обсчитались. Такое ведь случается, правда? Камень стоит семнадцать, а они нечаянно слупили с меня двадцать пять. Каково?
– Ну, хорошо все, что хорошо кончается.
– Это ты какое «хорошо» имеешь в виду? – хмыкнул Козимо. – Для кого хорошо?.. Я тебе вот что скажу, Бенвенуто. Я сгоряча и тебя заподозрил…
– Ваша светлость!..
– Тихо, тихо! Говорю же: сгоряча. Потом понял, что ты ни при чем.
– Фабио Ланди тоже не знал об этих проделках!
– Да? Не знаю. Не уверен… Хотел вздернуть обоих, чтобы другим неповадно было. Но все-таки этот Ланди твой друг. Пусть живут. Может, еще пригодятся.
– Конечно, ваша светлость, конечно.
– Однако алмаз-то я все равно купил… Герцогиня хочет его в подвеску.
– Но я только что закончил ту, что с изумрудами…
– Ну и что? Лишняя не помешает… Будь добр, сделай модельку.
– Разумеется, ваша светлость, – безрадостно ответил Бенвенуто. – Непременно сделаю. В ближайшее время. В подвеске он очень даже хорошо будет смотреться… Но, ваша светлость! Мне бы еще рабочих! – Он прижал руки к груди. – Хотя бы парочку!..
– Все, все! – Герцог уже отступал к воротам. – Давай не сейчас!.. Работай, Бенвенуто! Пора твоему Персею вылупляться! Прощай! И сегодня же загляни к ее светлости!..
Козимо быстро пошагал к воротам, а когда сел на лошадь и выехал со двора, Микеле закрыл за ним створку.
* * *
Видишь, как у них у всех: совершенно невозможно.
А вот еще тот случай…
Тоже не верили.
Император подарил папе перстень с алмазом в двенадцать тысяч скудо. Перстенек оказался великоват. Кроме того, папе не нравилась оправа. Он велел его переделать.
Между тем прежде алмаз оправлялся рукою венецианского маэстро Милиано, первейшего в мире искусника. Но увы: маэстро Милиано умер. Тогда пусть это сделает Бенвенуто. Хорошо, однако камень требует высочайшего мастерства. И дело слишком трудное, чтобы приниматься за него без великого совета. Тогда дайте ему кого-нибудь в помощь.
В помощь Бенвенуто дали четверых ювелиров.
Вообще-то, он в их содействии совершенно не нуждался. Но деваться было некуда. Да и иметь дело с этими скромнейшими и искуснейшими людьми оказалось в высшей степени приятно.
Один только миланец по имени Гайо с самого начала повел себя, по молчаливому определению Бенвенуто, как самая заносчивая скотина на свете: в деле понимал меньше всех, но отчего-то был уверен, что он на голову выше прочих.
Он громогласно и многословно разъяснял, что при переделке крайне необходимо сохранить прежнюю блесну – золотую фольгу, что подкладывают под бриллианты для большей игры. Милианова блесна сделана необыкновенно замечательно, бездну искусства вложил в нее великий маэстро, вечная ему память!.. При этом как покойный Милиано – величайший ювелир из когда-либо существовавших на свете, так этот алмаз – самый сложный в работе. Поскольку же именно подцвечивание алмаза есть в ювелирном искусстве самое трудное дело, то даже ты, Бенвенуто, должен перед сей совершенной и восхитительной блесной снять шляпу! – неустанно трубил Гайо.
Бенвенуто без лишних слов соглашался, лишь однажды заметив, что он бы все-таки попробовал посоревноваться: давайте Милианову блесну сохраним, а вы разрешите мне попытаться сделать лучше; если не выйдет, что ж – всегда можем вернуться к Милиановой.
Скотский Гайо расхохотался:
– Бенвенуто! Если ты сделаешь пусть не лучше, а хотя бы так же, я сам сниму перед твоей блесной шляпу!
– Хорошо, – ответил Бенвенуто. – Тогда перед лучшей ты сделаешь это дважды.
– Договорились! – снова залился дурачок Гайо.
Камень и впрямь оказался трудный – пожалуй, самый трудный из тех, что встречались ему прежде.
И блесну под него маэстро Милиано мастерски сделал, спору нет.
Однако Бенвенуто, навострив ум, придумал кое-что такое, что могло бы помочь ему сравняться с ним.
А когда добился этого, то, как всегда, стал пытаться прыгнуть выше головы.
И нашел еще один способ – и сделал блесну, которая была куда лучше не только уже им сделанной, но и само́й знаменитой Милиановой!..
Пришло время испытания.
Он хорошенько почистил бриллиант и подцветил его Милиановой блесной.
– Ну да, – сказали они, взглянув. – Это Милианова блесна.
Бенвенуто вынул камень из оправы, поменял блесну на свою первую и снова показал.
Ювелиры немного поспорили, но в конце концов маэстро Рафаэль, первейший среди них искусник, отрезал:
– Ну, хватит болтать! Тут рассуждать нечего: Бенвенуто превзошел Милиано!
Гайо вгляделся заново:
– Да, похоже, что так… С твоей блесной, Бенвенуто, камень стал стоить тысячи на две дороже…
– Спасибо, – сказал Бенвенуто. – Тогда рассудите еще: если я победил Милиано, смог ли я победить самого себя?
Он подцветил бриллиант своей второй блесной.
Рассматривали молча.
Потом Гайо пробормотал:
– Это самое изумительное из всего, что я когда-нибудь видел. Мы только что оценивали его в двенадцать… А теперь, клянусь Богом, этот алмаз стоит больше восемнадцати тысяч скудо!
– Бенвенуто – слава нашего искусства, – с улыбкой сказал маэстро Рафаэль. – По его заслугам не только ты, но и мы должны снять шляпы.
Когда отшутились и отсмеялись, Гайо крикнул:
– Я пойду потребую у папы, чтобы Бенвенуто получил тысячу золотых!
И правда, он прибежал к папе и так расхвалил несказанное мастерство Бенвенуто, что папа потом, горя нетерпением, трижды в день присылал узнать, готов ли его перстень.
А наконец получив его, никак не мог им насытиться: то надевал, то снимал, чтобы полюбоваться на отлете, и всякий раз повторял в восхищении:
– Подожди, мой Бенвенуто, подожди! За свои таланты ты получишь такую награду, что тысяча скудо, о