– Да?.. Я не против. Давай. Хотя, знаешь что… За этой рощей городишко. Заглянем в таверну. Хоть сядем по-людски. Горячего чего-нибудь похлебаем… а?
Минут через двадцать они спешились у коновязи.
На пороге показался лысый толстяк. Судя по его клетчатому фартуку, это был хозяин заведения. Он вытирал жирные руки тряпкой.
– Кого я вижу, – хмуро сказал Бенвенуто. – Марко! Ты еще жив?
– Вашими молитвами, мессир Бенвенуто, – с легким поклоном ответил тот.
– Да какой я тебе мессир, – отмахнулся Бенвенуто. – Будем проще, Марко.
– Как скажете, мессир Бенвенуто, – снова поклонился Марко. Он махнул полотенцем в сторону стола под старым платаном. – Здесь сядете? Или лучше в дом?
Бенвенуто с сомнением посмотрел на чарующую зелень листвы.
– Насыплется всякой дряни в тарелки… В доме не душно?
– Прохладно, – заверил Марко. – Сквознячок…
– Тогда в дом. Микеле, вьючки можно оставить на лошадях, не покрадут. Тут вообще люди честные, особенно когда за руку схватишь… Но вот это, – он вытянул из седельной кобуры свою ненаглядную аркебузу и закинул на плечо, – это я всегда с собой. Пошли.
Марко уже ставил на большой деревянный стол у подслеповатого окна корзинку с хлебом, бутыль вина, стаканы, сыр. Первым делом он поинтересовался, что дорогие гости предпочитают на обед: скоро будет готов чудный супчик, ну, мессир Бенвенуто, вы знаете мои супчики, – этот сборный, всего помаленьку, нынче еще и с молодыми бобами; есть также баранина – правда, вчерашняя, однако не следует забывать, что разжаренная она куда вкуснее свежей; три сорта пирога: с зайчатиной, сырный с зеленью, третий сладкий – с медом и орехами; между делом можно нарубить два-три овощных салатца на выбор с маслом своего жома; если этого мало, он готов перечислить еще несколько доступных способов набить брюхо, только это уж будет не так скоро.
Потом спросил:
– Какими судьбами к нам, мессир Бенвенуто?
– Ох, Марко, Марко! – отвечал Бенвенуто, пробуя вино. – Вот ты сказал слово «судьба»! Точнее, ты сказал слово «судьбами», но это ведь одно и то же, не правда ли? То есть тебя интересует, какая у меня судьба и с какой такой причуды вздумалось ей закинуть меня в ваш забытый Богом и людьми уголок? Я верно тебя понял?
– Разве забытый? – осторожно возразил Марко. – Проезжий тракт все-таки… Но в целом – да, вернее некуда.
– Так вот я тебе скажу как на духу. Судьба моя – злая, делает она со мной что хочет, швыряет куда вздумается. Ты меня понимаешь, Марко?
– Как нельзя лучше, – отозвался Марко.
– В мои ли годы таскаться верхом по вашим отвратительным дорогам! – воскликнул Бенвенуто, крепко стукнув о столешницу донышком только что опустошенного стакана. – Мне ли биться за грош! Мне ли полной ложкой хлебать из миски бедности и унижения!
– Что вы говорите, мессир Бенвенуто! – ужаснулся Марко.
– Рабочих ищу, – мрачно сказал Бенвенуто. – Задушили меня. Козимо меня задушил. У меня все готово. Персей стоит в воске. Девять лет – ты понимаешь, Марко! – девять лет я ждал этой минуты! И что?
– Что? – спросил Марко.
– Нет кирпича соорудить горн! Нет досок достроить мастерскую! Нет людей, которые бы этим занялись! Всех проклятый Бандинелло уволок к себе! Они занимаются собором! У них Стройка! Им, видишь ли, рабочие нужнее! А я – я хоть застрелись из своей любимой аркебузы!
– Да, – согласился Марко. – Так и есть. Все давно переехали к вам. Тут уж не поспоришь…
– Вот и потащились поискать кого-нибудь. Как думаешь, найдем пару-другую рук?
– Трудно сказать…
– Едем куда глаза глядят. Пойди туда, не знаю куда… найди то, не знаю что. Из ваших мастеровых никто не вернулся?
– Из наших-то? – Марко подумал. – Анастасио вернулся.
– Это который?
– Долговязый такой…
– А, знаю! Хороший парень. Надо мне с ним потолковать.
– Потолковать можно, – кивнул Марко. – Почему не потолковать. Только боюсь, большого толку из этого толковища не выйдет…
– Почему?
– А он не просто так приехал-то. Он руку сломал. Вот, говорит, рука-то у меня. Так и так, мол. Руку, говорит, подлечу, назад поеду. Вчера заходил. В лубке рука-то.
– Вот тебе раз. На Стройке сломал?
– Ну да, на Стройке. Кирпич уронили.
– Кирпич!.. Как еще голову ему не сломили на этой Стройке!.. Всех готовы заморить своей Стройкой! Ладно, что делать… Больше никого?
– Больше никого, – с сожалением сказал Марко. Он осмотрел стол и озабоченно спросил: – Ну что, мессир Бенвенуто, суп вам пора нести?
* * *
– Видишь ли, Микеле. Как бы это проще сказать… Гм.
Микеле еще жевал – точнее, дожевывал, поскольку жевать в полную силу (а то и, не приведи господи, чавкать) в то время, когда хозяин в кои-то веки собрался с ним поговорить, было, на его взгляд, вещью непозволительной – тем более при той странности, что Бенвенуто, вопреки обыкновению, не рубил сплеча, а начинал речь с какого-то, что ли, предисловия, пусть и невнятного.
Микеле настороженно положил деревянную ложку рядом с оловянной миской и распрямился.
– Слушаю, хозяин, – сказал он, выжидательно моргая.
– Так вот, – недовольно повторил Бенвенуто. – Тут такое дело. Э-э-э…
Он замолчал и нахмурился.
Ему не нравилась собственная нерешительность. Она его удивляла. И даже, прямо сказать, раздражала. А еще более удивительным было то, что он это свое раздражение сейчас каким-то образом сдерживал. Это и вовсе ни в какие ворота…
Колебаться было не в его правилах, совсем не в его. Натура и многолетняя привычка диктовали ему вполне определенную манеру разговора: не рассусоливать, не рассуждать попусту, а оттяпать без обиняков – таков был его стиль. В молодости он вообще страдал вспышками слепящего гнева… много из-за них претерпел… разумнее было бы сдерживаться, конечно… но что он мог с собой сделать?.. Только с возрастом кое-как научился не хвататься сразу за… гм. Да и то…
Но раздражение – раздражение он и с течением лет не находил возможности усмирить. Бывало такое и теперь… бывало, да еще как бывало, срывался по пустякам. Понятно, что по прошествии малого времени искренне жалел о своей несдержанности… и опять себя бранил… и опять задавал самому себе теперь уж не имеющие смысла вопросы: ну, трудно, что ли, было потерпеть хотя бы десять секунд, перед тем как начать гневаться?.. Ничего не стоило смолчать; и вообще глупость: понятно, что никто не хотел обидеть его или оскорбить… Да ведь потом что толку себя грызть: сказанное сказано, слово не воробей, теперь только локти кусать.
Собственно, было всего два человека, в присутствии которых он себя кое-как обуздывал, – герцог и ее светлость. Но тут, понятное дело, и речи не