– Такого не забудешь, ваша светлость, – хмуро, но с поклоном сказал Бенвенуто.
Герцог не обратил внимания.
– Литейщики ему такого наговорили! Сказали, что ты сущий великий дьявол! И сделал то, чего сделать никак невозможно. И что бронза боится тебя пуще огня!
– А! Литейщики! – нахмурился Бенвенуто. – Понятно…
Вчера ему пришла запоздалая мысль, что эти чертовы мастера-литейщики – Бернардо и Витторио – нарочно устроили в горне тесто, пока он валялся в том ужасном обмороке… Не зря же они с самого начала сомневались в успехе. Может, и вообще их Бандинелло подговорил все испортить!.. А теперь, значит, славят его на всех перекрестках… дьявол он, видите ли… бронза его, видите ли, боится… Потому небось и треплют языками, что стыдно… чтобы искупить вину.
– Ну и как он? – спросил герцог.
Оба знали, о ком идет речь.
– Неплохо, неплохо, – уклончиво ответил Бенвенуто.
– Что это значит? – обеспокоился Козимо. – Что значит «неплохо»? Что-то не получилось? Пятка? Голова?
– Ваша светлость, получилось! – не в силах сдержать счастливого смеха, сказал Бенвенуто. – Самым чудесным образом получилось! Чудес вообще было много! Как только форма наполнилась – в тигле кончилась бронза! Представляете, ваша светлость? Бронзы оказалось ровно столько, сколько нужно, тютелька в тютельку!
– Говоря другими словами, бронзы едва хватило? – хмуро поинтересовался герцог. – А если бы не хватило?
– Бог с вами, ваша светлость, что вы такое говорите!.. – всполошился Бенвенуто. – Можно и так сказать, но зачем? Ведь хватило же! И ничего не осталось.
– Вероятно, ты и эту тютельку списываешь на свое великое искусство…
– Позавчера я начал его открывать, – продолжил Бенвенуто, тоже пропустив колкость мимо ушей. – И что же я увидел, ваша светлость?.. Первым делом я увидел, что голова Медузы вышла отлично! Это благодаря моим душникам! Помните, я говорил, что естество огня в том, чтобы идти кверху?.. Продолжил – боже! голова Персея – столь же прекрасно! Надо сказать, она привела меня в большую радость и в гораздо большее удивление, потому что, как вы помните, она намного ниже головы Медузы… а естество огня… впрочем, ладно.
– Ну надо же! – с улыбкой сказал герцог. – Вот хорошо!
– Я продолжал счастливо открывать дальше – и все оказывалось замечательно! До тех самых пор, пока не дошло до ступни правой ноги… помните, ваша светлость, я говорил вам о ноге? Нога, которая опирается… но и тут обнаружилось, что пятка, насчет которой я находился в большом подозрении… оказалось, она тоже отлично вышла. Вся полна!.. кругленькая такая. Так что, с одной стороны, я очень радовался, а с другой – был этим почти что недоволен, потому что… помните, ваша светлость?.. я же говорил герцогу, что она никак не может выйти, потому что естество огня, оно…
– Да, я помню, – кивнул герцог. – Ты просто дьявол, Бенвенуто!
– Но, открыв полностью, я все же увидел, что у этой ступни не вышли пальцы… И не только пальцы, но и выше пальцев… чуточку не хватило… в общем, примерно половина осталась пустой.
– И что же теперь? – забеспокоился Козимо. – Он же не может без ноги, верно?
– Конечно не может, ваша светлость. Ничего страшного, не волнуйтесь, это сущие пустяки, два дня несложной работы… Я вот только теперь думаю, отчего так получилось? Почему я промахнулся с пяткой? Почему вместо пятки не отлились пальцы?.. Сдается мне, что из-за той возни, которая… гм… В общем, металл нагрелся сильнее, чем нужно… да еще я был вынужден пособлять ему оловянными тарелками, чего никто никогда еще не делал…
– Какими тарелками? – изумился герцог.
– Ах, ваша светлость, если бы мне в полном моем отчаянии не пришло в голову схватиться за них, вообще бы ничего не… гм. Впрочем, я напрасно взялся посвящать вас в эти мелочи… Они интересны только литейщику, ремесленнику, а не столь высокой особе, как ваша… простите.
– Ну хорошо, – вздохнул Козимо, странновато на него поглядывая. – Пожалуй, ты прав. Пусть кое-что остается облеченным завесой таинственности: тогда оно сильнее впечатляет. Значит, дело сделано… и что же? Когда ты намерен вывести его в люди?
– Ваша светлость, предстоит некоторая работа по отделке…
– Отделке? Какой еще отделке? Не нужно нарочно тянуть время, Бенвенуто! То, что я видел – а видел я Медузу, – не требует никакой отделки. Она вся была чиста и гладка, ровно шестимесячное дитя.
– Ваша светлость, именно так говорят некоторые немцы и французы, когда хвастают своими прекраснейшими секретами отливать бронзу без отделки. Но их секреты не стоят ломаного гроша, уверяю вас. После отливки бронзу нужно уминать молотками и чеканами. И тщательно пройтись по ней по крайней мере пять раз, это совершенно точно. Так делали древние, так делают и нынешние литейщики – во всяком случае, те, которые в этом смыслят. Я поставил работников, у них уйдет по крайней мере неделя, и…
– Неделя!
– Да, ваша светлость, не меньше недели. Но что делать, если это необходимое завершение работы?
– Еще неделя… Господи, сколько все это будет тянуться!
– По сравнению с девятью годами, ваша светлость, неделя – это совсем недолго.
– Ужас.
– Ваше величество, без этого никак.
– Ладно, ладно… Но через неделю – точно?
– Точно, но…
– Что?
– Ах, ваша светлость! Там еще столько мелочей! Столько мелочей!
* * *
Не прошло и месяца, как на площади Синьории появился большой шатер, надежно скрывавший происходящее в нем от любопытных глаз.
Два дня ушло на установку высокого, в три четверти роста самой скульптуры, резного мраморного постамента.
С четырех его углов смотрели козлиные головы; от них спускались гирлянды плодов к головам смятенных кариатид: вместо кос их густо оплетали чешуйчатые тела змей, разинувших ядовитые пасти. Маскароны-черепа в немом изумлении, тупо разевая рты, глазели со сводов ниш. В нишах стояли бронзовые фигуры Юпитера, Меркурия, Минервы и Данаи, матери Персея. У ног Данаи сидел ее маленький Персейчик.
Следующей ночью доставили изваяние.
Публика волновалась, прислушиваясь к тому, что происходит внутри. Франко отгонял мальчишек, норовивших не так, так этак ввинтиться за полотно и рогожи.
Еще сутки из шатра доносились стуки, скрипы, голоса.
– Ну куда, куда!..
– Нет, надо боком…
– Подержи-ка!..
– Марко, подтеши тут малость… что-то не идет.
Ранним утром следующего дня – звезды только начинали гаснуть в светлеющем небе – шатер убрали.
И на площади Синьории появилась новая скульптура.
Такое случалось не каждый день… не каждый год… даже не каждое десятилетие.
Первыми к ней потянулись рыночные торговцы – бросали прилавки без присмотра, лишь бы скорее глянуть.
Они топтались в рассветном сумраке, задирая головы, ежась от прохладного апрельского ветерка; придирчиво всматривались, получая