В географическом измерении евроатлантическая цивилизация, с которой мы, получается, взаимодействуем на протяжении всей книги, простирается не только с севера на юг, но и с запада на восток. В предыдущих главах мы окинули взором три узловые точки этой цивилизации – западную, северную и южную; значит, настала пора оценить положение дел в четвертой точке, на востоке Европе, в краю, как образно высказался средневековый хронист Гельмольд из Босау, «священных рощ и источников… недоступных болот и… голубоглазых людей с красной кожей».
Глава 7
Родноверие от Балтики до Адриатики
Родная вера в Восточной Европе. – Постсоветская Прибалтика. – «Всемирный языческий конгресс». – Новое язычество в Польше. – Под знаменем «Языческой федерации»: Чехия, Словения, Болгария. – Залмоксизм. – Наследники гуннов. – Новое язычество в Сербии.
Начало 1980-х годов, советская Литва. В полуконспиративной обстановке студенты, служащие, инженеры – всего около 50 человек – собираются в региональном парке «Нерис» недалеко от Вильнюса. О месте встречи им сообщили буквально накануне, а среди участников встречи нет случайных людей – только близкие знакомые и хорошие друзья. На поляне у озера в лесу, к которой ведут самодельные воротца, заготовлены дрова для костра. Люди надевают народные костюмы – во всяком случае, те, которые они сами считают народными. Девушки плетут венки. На закате солнца начинается церемония: разжигается костер, поются народные песни, кружится хоровод, венки пускают по воде, кто-то совершает омовение, другие купаются… «Языческое буйство» длится всю ночь, а с рассветом люди расходятся, возвращаясь к повседневным занятиям.
Именно так, если верить воспоминаниям участников литовского национального движения, встречали в Литве летнее солнцестояние. Первый праздник такого рода, выданный за фольклорную реконструкцию, студенты Вильнюсского университета провели в 1967 году. Никто в ту пору не осмеливался публично сознаваться, что эти студенты намерены восстановить древние обряды и культы, – речь шла только о сбережении «народных обычаев», что вполне одобрялось и поощрялось позднесоветской идеологией.
В соседней Латвии такая «любительская этнография» тоже активно развивалась: люди собирались в фольклорные хоры, наряжались по праздникам в старинные костюмы, водили хороводы на летнее солнцестояние – и под этой маской тайком проводили языческие обряды, сведения о которых черпали из распространявшихся в самиздате сочинений Эрнеста Брастыньша, основоположника латышской веры диевтуриба.
Вообще для стран Восточной Европы понятие «родной веры» было в ту пору, скорее, политическим, а не религиозным. Национальные, даже националистические по своему содержанию общественные движения, которые складывались в этих странах в 1960-х – 1970-х годах, использовали любой повод для привлечения внимания и пополнения своих рядов и популяризации «родной веры», будто бы растоптанной некогда христианством. По воспоминаниям одной язычницы из Латвии, «когда заговаривали о религии, то всякий разговор непременно сводился к тому, что латышам нужна своя вера, тогда мы окончательно освободимся».
Конечно, среди тех, кто присоединялся к этим движениям, действительно имелись люди, увлеченные религиозными поисками, – другая латвийская язычница, к примеру, рассказывала, что «всерьез разочаровалась в христианстве, которое не давало ответов», а «родная вера» подобные ответы предлагала, – но большинство составляли все-таки не они. Лишь впоследствии, когда политические мотивы возникновения таких движений утратили свою остроту, «родная вера» перестала быть формой культурного сопротивления и приобрела чисто религиозное измерение.
Впрочем, ошибкой будет утверждать, что национальная принадлежность совсем исчезла из понятия «родной веры». Нет, такая вера по-прежнему, даже в наши дни, считается национальной/этнической, «своей» и настоящей для каждого народа. Просто вопросы веры выпали, ввиду изменений в общественном устройстве, из актуальной политической повестки, но они сохраняют свою значимость в качестве национального культурного наследия.
В этом отношении очень показательно, кстати, что среди новых язычников Восточной Европы принято говорить о родной вере, тогда как в Европе Западной нынешние язычники предпочитают рассуждать о дохристианских верованиях как о древней, исконной вере, лишь изредка прибегая к доводам в духе «голоса крови» (то же асатру, например, – не вера норвежцев, исландцев или шведов, а вера «людей Севера»). Велик соблазн допустить, что всему виной «коммунистический гнет», который якобы существенно затормозил социальное развитие Восточной Европы и в какой-то мере обрек население этих стран на «следование примордиальным [16] стереотипам» (Майкл Стрмиска), уже изжитым в более передовых странах; некоторые западные исследователи в самом деле применяют подобную оптику для описания современной восточноевропейской религиозности. Но пропагандистские клише вряд ли пригодны для объяснения; скорее, можно и нужно исходить из того, что родная вера воспринимается как доказательство национального своеобразия, которому угрожает глобальная массовая культура – вполне усвоенная теми самыми «передовыми странами».
Не будем далее углубляться в эту тему, поскольку ее обсуждение наверняка уведет нас далеко от само́й новой религиозности (придется разбираться, обобщая, кто и зачем изобретал Восточную Европу, как это происходило и какие последствия принесло). Для нас достаточно того факта, что народы Восточной Европы, большие и малые, склонны каждый усматривать в новом язычестве «свое» достояние и ничуть не готовы – судя по тому, сколь крепки в коллективном знании любого их этих народов сугубо национальные стереотипы в представлениях о «славном прошлом», – от него отказываться.
В этой главе мы попробуем дать краткий обзор новоязыческих движений на обширном пространстве от Балтийского моря до берегов Адриатики и показать, чем конкретная «своя» вера отличается от остальных и на какие стереотипы она опирается.
Постсоветская Прибалтика
Одним из участников первого праздника летнего солнцестояния в советской Литве в 1967 году был аспирант Вильнюсского университета Йонас Тринкунас, учредивший фольклорную ассоциацию «Ромува». Потом он много ездил по республике, собирая в деревнях обрывки и фрагменты живой, по его собственным словам, народной традиции. Спустя три десятка лет этому человеку выпало стать «лицом» нового литовского язычества и верховным жрецом (кривисом) общины «Ромува» (1992).
Официальная регистрация этой общины стала, как признавались многие участники национального движения в Литве, настоящим ударом для всех, кто верил, что они всего-навсего «собирают крупицы уцелевших народных преданий». Открытый переход Тринкунаса в язычество, по признанию журналиста Петера Субажиса, «смутил тех, кто не мог разглядеть его религиозности за фасадом фольклорных экспедиций».
Правда, сам Тринкунас утверждал, что едва ли не каждый литовец – в душе язычник, «хотя сам о том может и не подозревать». Вся литовская культурная традиция, говорил он, изобилует «остатками древности», значит, все литовцы так или иначе «берегут нашу древнюю традицию, которая у нас в сердцах».
Как бы то ни было, община «Ромува» начала, несмотря на неодобрение отдельных интеллектуалов и сетования католической церкви, действовать в Литве открыто, а Тринкунас и вовсе развил столь бурную деятельность, в том числе сотрудничая со множеством новых язычников