Всемирный конгресс этнических религий
Всплеск интереса к новому язычеству в Восточной Европе в 1990-е годы привел к желанию, как вспоминал Йонас Тринкунас, собраться вместе и «обсудить наши успехи и возможности лицом к лицу». На первый международный слет новых язычников прибыли делегаты из Восточной и Западной Европы, а также из США.
Целый день заняло обсуждение названия организации: термины pagan и heathen были отвергнуты из-за «их связи с аморальностью, насилием и отсталостью». Та же участь постигла обозначения «древняя религия» и «религия предков», а выбор в итоге пал на определение «этнические религии». Причем подчеркивалось, что слово «этнический» используется в своем первоначальном значении «народный», которое связано с «языком, обычаями, повседневной жизнью, пищей и мировоззрением» конкретного народа.
До 2006 года конгресс проходил только в Европе, хотя назывался всемирным; потом местом его проведения дважды становилась Индия, однако все же было решено несколько сузить масштабы деятельности организации, и с 2010 года это уже не всемирный, а Европейский конгресс этнических религий.
На сегодняшний день в состав конгресса входят новоязыческие общины из Литвы, Латвии, Италии, Франции, Польши, Норвегии, Чехии, Нидерландов, Греции и Украины.
В самой Литве язычество со временем прочно укоренилось, хотя численность новых язычников, по разным оценкам, не превышает 2000–3000 человек. Верования, положенные в основу реконструируемой «родной веры», сводятся к так называемым четырем принципам:
1. Природа священна.
2. Природа наполнена божественным присутствием.
3. Мир природы населяют люди.
4. Через природу люди взаимодействуют с предками.
По словам Тринкунаса, святость природы «раскрывается каждодневно во всех событиях, нужно лишь научиться их замечать. Природа объединяет, примиряет и оживляет все сущее». Это учение о святости природы явно перекликается с учением о живой Земле, разве что в данном случае под природой понимается не природа вообще, а литовская природа: «Мы живем на священной земле, где великое множество святилищ; без своей земли народ не способен выжить».
Боги не отдалены от людей, они обитают где-то рядом – это вообще воззрение, характерное для европейской новоязыческой веры, как «родной», так и «древней». По Тринкунасу, каждый водоем, каждый холм и каждое дерево «дают приют божеству или духу». Главные боги литовских новоязычников – небесный бог Диевас и его противник Велняс, которые совместно создают мироздание: «Это свет и тьма, творение и разрушение». От имени Диеваса миром и людьми правит громовержец Перкунас. Также на обрядах славят и богинь: покровительницу плодородия Жемину, богиню судьбы Лайму, владычицу лесов Медеину и других. При этом уточняется, что каждый, кто следует пути ромувы, «вправе поклоняться тому божеству, которое ему всего ближе».
Люди должны жить в гармонии с природой и всячески эту гармонию поддерживать; не будет гармонии, пишет Тринкунас, не будет и веры, которая «не предполагает насилия и мести, только беззаветную любовь и сострадание ко всему сущему».
Когда телесная оболочка увядает, душа человека отправляется на перерождение в «обитель предков». Правда, не все литовские язычники согласны с таким утверждением: многие считают, что души умерших остаются в обители предков и не перерождаются; их можно призывать в особые дни почитания и поминовения. Реинкарнация же, сторонником которой был Тринкунас, видится «чужеродным влиянием». Но в целом вероучение ромувы нередко сопоставляется с индийской религиозной традицией – по замечанию Майкла Стрмиски, «дабы подкрепить притязания реконструированной балтийской религии на древность и… заимствовать из индуизма (в широком значении определения. – К. К.) отдельные элементы религиозного словаря и инструментария».
С точки зрения теоретиков ромувы, вечная сакральность мира и природы «передается через столетия» в народных песнях, поэтому собирание и исполнение таких песен – верный способ, цитируя Тринкунаса, прийти к язычеству. «Исполняя песни, – говорит другой литовский язычник, – мы возносимся духом над пучиной древних верований». Это мнение разделяют и латвийские новые язычники, для которых важнейшим источником сведений о «своей» религии и о древнем миропорядке тоже являются народные песни – дайны.
В Латвии, к слову, языческую общину зарегистрировали даже раньше, чем в Литве, – в 1990 году. Возможно, здесь сыграли определенную роль зарубежные «ячейки» латышского язычества, в первую очередь американская община диевтурибы, которую возглавляет дочь Эрнеста Брастыньша: в конце 1980-х годов диевтуры-эмигранты стали часто приезжать в Латвию, и кто-то из них, быть может, замолвил, что называется, словечко за местную общину, заявку на регистрацию которой подал скульптор Эдуард Детлавс.
Правда, если продолжать сравнение с Литвой, в публичном поле латышская диевтуриба сегодня заметно проигрывает литовской ромуве: она, по выражению одного исследователя, «существует на периферии общественной жизни», несмотря на полтора десятка общин по всей стране.
Почему так происходит? Ведь, казалось бы, сегодняшняя диевтуриба практически полностью следует тем заветам Эрнеста Брастыньша относительно «национальной латышской веры», которые были столь популярны в 1930-х годах.
Думается, отчасти ответ заключается в том, что религиозная сторона диевтурибы, по наблюдениям местных социологов, оказалась в Латвии менее востребованной, нежели сторона культурная: «Древний латышский стиль жизни восстанавливается по фольклорным источникам ради развития сельского туризма и привлечения гостей из-за рубежа, но не для поддержания вероисповедания». Отчасти же, наверное, дело в том, что в Латвии не нашлось своего Тринкунаса (или нового Брастыньша) – человека, который по-настоящему горел бы «латышской верой» и прилагал бы всемерные усилия к ее «восстановлению».
Вместо этого среди латвийских язычников постоянно вспыхивают конфликты, а некоторые из них даже нападают на основоположника «латышской веры» и заявляют, что Брастыньш «не понимал сути» диевтурибы и потому, мол, изрядно ее загромоздил «материалистическими реконструкциями». Нужно забыть о воззрениях Брастыньша и «пробиваться к исконной вере, снимая слой за слоем тысячелетние напластования других религий», искать «подлинную дорогу к божественному, возвращаться домой после долгих странствий».
Эти поиски носят частично эзотерический характер и заметно сближают нынешнюю версию диевтурибы с учениями нью-эйдж; к примеру, латвийские новоязычники открывают для себя новые «места силы» – святилище Локстене на острове посреди Даугавы (открыто в 2017 году) или священный лес камней Покайне, будто бы наполненный «духовными энергиями». Иначе говоря, конструирование язычества началось фактически заново – вопреки всем заявлениям о возвращении к «исконной латышской вере».
В целом можно сказать, что в Латвии культурные реконструкции – фольклорные фестивали и тому подобное – все же преобладают над религиозной тематикой нового язычества, а религиозность как таковая больше тяготеет к викканской «духовной экологии», все сильнее отдаляясь от традиционного национального содержания.
В третьей прибалтийской стране, Эстонии, почти 80 процентов населения не считают себя сколько-нибудь религиозными, но при этом более 60 процентов эстонцев, по опросам, уверены, что новое язычество способно стать истинной местной религией. Совершенно очевидно, что тут мы снова видим преобладание национальной –