При желании, конечно, не составит труда усмотреть отголоски языческого служения в той популярности, которой пользуются в стране песенные фестивали, прежде всего Эстонский певческий праздник, который отмечается с 1869 года. На эти праздники люди наряжаются в национальные костюмы, на них исполняются народные песни, и сама обстановка – к примеру, факельные шествия – может показаться вполне языческой. Однако это не более чем культурные реконструкции изрядно облагороженного национального прошлого, если угодно, постановочные зрелища, которые имеют такое же отношение к новому язычеству, что и детские спектакли по мотивам народных сказок.
Иногда звучат утверждения, будто доказательством наличия нового «язычества» в нынешней Эстонии может служить всеобщее почитание природы (маауск), якобы отличительная черта местного населения. Как представляется, это все же не признак бытования язычества, а типичное для современных европейцев «экологически ориентированное» поведение, подгонять под которое религиозность нет ни малейшего основания.
Неформальное эстонское движение маауск, которое сторонние наблюдатели частенько причисляют к новоязыческим направлениям, является в первую очередь движением национальным, хотя встречаются утверждения, что это природно-экологическое и религиозное движение. Как пишет один из представителей маауск, «это наши песни, наши обычаи, наши архетипы (! – К. К.) и наша культура. Маауск – тысячи лет нашей истории, лет, прожитых на нашей земле». Сами участники движения, как правило, соглашаются с тем, что ими движет не вера: «Это устная традиция эстонцев, недаром мы зовемся maarahvas – буквально: „люди земли“. Она всегда была и останется с нами. В маауск нет святых, нет догматов и писаний».
По большому счету, маауск – национальное умение жить в согласии с окружающей средой, подобное китайскому фэншуй или скандинавскому хюгге. По словам того же источника, «это национальное учение о выживании, которое позволяет оседлому народу достигать гармонии в отношениях с самими собой, с другими людьми и с силами природы».
Еще одна особенность маауск – «здесь нет различия между светским и сакральным. Мы не ищем сокровенных тайн жизни за пределами повседневности. Для нас мирское и священное неразрывно переплетены». Следовательно, если исходить из эмной точки зрения – оценивать ситуацию изнутри социального явления, – движение маауск едва ли может считаться религиозным.
В каком-то смысле прибалтийские новые язычники – прежде всего литовские язычники 1960-х и 1970-х годов – стали первопроходцами распространения современного язычества в Восточной Европе. Они во многом опирались на довоенные националистические вероучения, сохраненные эмигрантскими кругами в Америке и Австралии, и в чем-то действительно, учитывая эту преемственность, возрождали религиозную традицию. Другие же восточноевропейские народы выступали здесь прилежными учениками, хотя, разумеется, в каждом конкретном случае имелась и национальная специфика.
Новое язычество в Польше
В 1819 году в гостиных Санкт-Петербурга стали регулярно встречать странного человека, которого современники – процитируем мемуары журналиста Ксенофонта Полевого – описывали так: «Всегдашний костюм его составляли серая куртка и серые шаровары, а на голове что-то вроде суконного колпака. В таком костюме являлся всюду и обращал на себя внимание солдатской откровенностью, близкою к грубости. Всех дам без различия с простолюдинками называл он „матушка“, всех мужчин – „батюшко“… Он обращался с расспросами ко всякому, нарочно ходил на Болотный рынок… и умел выспрашивать у русских мужичков о городках (древних городищах. – К. К.)… Принимали его то за вора, то за шпиона и таскали на съезжую (в полицию. – К. К.)».
Новым знакомым этот человек представлялся как Зориан Доленга-Ходаковский, но от рождения его звали Адамом Чарноцким; мелкий шляхтич, он с детства интересовался историей и этнографией, недолго и не по своей воле служил в русской армии, потом переметнулся к Наполеону, после разгрома французов на Березине вернулся под вымышленной фамилией в Россию – и сделался со временем довольно известным поборником «дохристианской славянщины» (Slowianszczyzna). Еще при жизни его за безоглядную увлеченность славянской стариной стали называть «первым славянским язычником».
Доленга-Ходаковский был подданным Российской империи, однако в западных научных работах этот факт обыкновенно замалчивается, зато сообщается, что именно с труда Доленги «О славянщине до христианства» (1818) следует вести отсчет истории современного польского язычества. Наверное, правильнее все-таки возводить к этому сочинению историю нынешнего славянского родноверия как такового, тем более что сам Доленга писал преимущественно о «древнерусской старине».
Как бы то ни было, без упоминания Доленги-Ходаковского и его теории «дохристианской славянщины» ни один обзор становления современного польского язычества не обходится. В петербургских гостиных этого «забавного», по выражению Николая Карамзина, поляка воспринимали почти как юродивого, да и политическая обстановка – постоянные «возмущения» в Польше – заставляла проявлять подозрительность в отношении любых поляков с их идеями, даже если последние оказывались созвучными с умонастроениями великорусских интеллектуалов. Так что подлинного рождения собственно польского нового язычества – «богознатства», как писал архитектор и этнограф-любитель Ян Зубжицкий-Сас, – пришлось дожидаться еще около столетия.
В 1920-х годах сложился кружок польских студентов, интересовавшихся славянскими древностями и языческими обрядами. Как считается – хотя документальных подтверждений тому нет, – в 1921 году один из участников кружка, Владислав Колоджей, организовал языческую общину под названием «Святой круг почитателей Свентовита». В этом божестве, прославление которого западными славянами описывали средневековые хронисты Гельмольд и Саксон Грамматик, видели главного бога полабских славян – предполагаемых «прародителей» поляков. Спустя полтора десятилетия в Польше начало действовать национально-религиозное, во многом языческое по идеологии движение «Задруга», у истоков которого стоял теоретик «народной самобытности», философ и публицист Ян Стахнюк. Одновременно в печати появилось сочинение бывшего армейского офицера Ждислава Харлендера «Почитание Даждьбога Сварожича», в котором предлагалось возродить в стране «веру предков». Так постепенно католическая Польша начала «паганизироваться».
Любопытный эпизод «языческого сопротивления» связан со Второй мировой войной: в оккупированной Польше действовал партизанский отряд Станислава Потруского, и будто бы в лесной чаще у этого отряда имелось святилище Свентовита – там стоял деревянный кумир бога, перед которым совершали групповые обряды и «распивали меды». Сам Потруский погиб в боях с нацистами, а свидетельством о поклонении идолу Свентовита поделился после войны один из уцелевших партизан, утверждавший, что в языческих обрядах участвовали все командиры отряда. Насколько можно верить единственному свидетелю – вопрос спорный, однако многие нынешние польские язычники ссылаются на этот эпизод как на доказательство стойкости поляков в «исконной» вере.
В послевоенной Польше «тихая паганизация» продолжилась. В 1954 году в университете города Лодзь появился студенческий клуб «Клан Аушран», на встречах которого проводились отдельные языческие – или считавшиеся языческими – обряды и читались языческие (опять-таки, с точки зрения студентов) гимны. По замечанию религиоведа Скотта Симпсона, это «была, возможно, единственная группа, практиковавшая в коммунистической Польше новое язычество». Владислав Колоджей попробовал было зарегистрировать в министерстве по делам вероисповедания «Лехитское содружество