Для активистов-меря восстановление истории и религии мерян – задача, которую они пытаются решить, привлекая археологические и лингвистические данные. Вот типичный образчик лингвистического конструирования: «Центральное положение при формировании московитов-русских в Средние века занимали финно-угорские народы меря, мещера, мурома…. Попади мы в то время, нашему взору предстали бы десятки городов – Суздаль (исконное мерянское название Суждал), городища, на основе которых развились Владимир на Клязьме, Москва (от мерянского „моска“ – конопля), Клещин (позднее Переславль-Залесский), Углич (тоже, вероятно, мерянское название), Ростов, Галич Мерянский, Плес и так далее» (из сетевой дискуссии).
Наследием давно исчезнувших мерян признаются многочисленные «синие камни» – тот же Синь-камень у Плещеева озера под Переславлем-Залесским, излюбленное, к слову, место собрания не только активистов-меря, но и славянских родноверов (как «заповедное языческое» место). Другие камни расположены по берегам озера Неро, Галичского и Чухломского озер и в окрестных лесах. Энтузиасты периодически сообщают, что ими найдены «останки древних капищ», цитируя сетевой форум, но насколько достоверны эти сообщения, остается лишь догадываться.
Что касается возможного происхождения марийцев от летописных мерян, активисты не склонны признавать эту гипотезу. Для них марийцы – отдельная и самобытная народность, уцелевшая в бурных исторических событиях; меряне же – народность, близкая к марийцам, но исчезнувшая в «славянском нашествии». Очень показательным выглядит противопоставление тех и других именно с точки зрения религии: «Марийцы – финноязычный народ в центре России, сохранивший традиционную религию. А меряне – городские русские, если хотите, пострусские, которые обращаются к своим финским корням».
Этнические активисты – далеко не первые, у кого легендарные меряне вызывали и вызывают живейший интерес. На память приходят, к примеру, строчки Александра Блока из стихотворения «Русь моя, жизнь моя»:
Чудь начудила, да Меря намерила
Гатей, дорог да столбов верстовых…
А в бесчисленных сетевых спорах и любительских исторических (квазиисторических) описаниях частенько встречается утверждение, будто меряне на самом деле – тот загадочный народ, который смело можно назвать наиболее «мистическим» в представлениях современной отечественной оккультуры – белоглазая чудь.
Впервые о чуди упоминает «Повесть временных лет» (вставка 1113 года о «заволочской» – обитающей за волоками на Двине – чуди). Этот финно-угорский народ обитал на севере славянских земель; среди его потомков, в частности, – современные вепсы. Но чудь историческая, конечно, не тождественна чуди фольклорной, о которой еще в XVIII столетии поэт Василий Тредиаковский писал, что «речение Чудь… протолковано за сокращенное имя Чуждь, знаменующее чужеземца».
Сказания о чуди известны по всему Русскому Северу, а также на Урале и в Сибири. За фольклорной чудью как за языческим племенем закрепилась слава «колдовского» народа, который не желал креститься. На реке Мезени рассказывали, что чудь спускалась в низовья этой реки, «убегая от православной веры». Где-то на берегах этой же реки чудь прятала, по преданиям, свои сокровища.
Представители чуди – белоглазой чудь прозвали, видимо, из-за слабой пигментации глаз у исторического народа, а впоследствии это определение сделалось фольклорным эпитетом – обладали неимоверной силой («чихом барана убивал») и некими неопределенными магическими способностями («могли переговариваться между собой на дальние расстояния»).
На Русском Севере чудь считали первопредками и первыми насельниками этих земель. Имеется предание о противостоянии чуди Александру Невскому, который молитвой призвал себе на помощь святых Бориса и Глеба и «побил всех нехристей».
Главный фольклорный сюжет, связанный с чудью, – это сюжет исчезновения чуди в земле. Якобы чудь, гонимая христианами, «выкапывала ямы, укрывалась в них настилками на подпорах, и если, отбиваясь в этих ямах, видели они неминуемость поражения, то разрушали подпорки и гибли», как писал поэт Константин Случевский, в конце 1890-х годов совершивший поездку по Северо-Западу России.
Переклички с мерянами и историей искоренения мерянского язычества совершенно очевидны, и неудивительно поэтому, что меря и чудь иногда отождествляются, а «возрождение исконной веры» мерян порой преподносится как восстановление верований чуди.
Марийцы – вовсе не единственный малый народ, сохранивший, пусть с многочисленными оговорками, ту традиционную религию, которую мы договорились называть нативистской. Если двигаться от среднего течения Волги на восток, время от времени забирая чуть к северу, перед нами постепенно будет раскрываться целое «ожерелье» традиционных национальных верований, переживших христианизацию и возрождаемых сегодня как локальная народная культура.
Где-то, как у коми, происходит «фольклорный брендинг»: языческие божества объявляются покровителями ремесел и территорий; где-то, как у эрзян, мокши и удмуртов, реконструируются народные праздники, в том числе в форме языческих фестивалей; где-то, как у чувашей с их «обычаем предков» (ватиссен йали), возрождение «исконной веры» становится плодом ученых изысканий, воспринятых местными энтузиастами.
Везде к религиозной составляющей примешиваются, в той или иной степени, политические мотивы, однако в динамике, если вести отсчет с 1990-х годов, политический напор заметно слабеет, зато проявляется сильнее этнический активизм. А отдельные малые народы становятся олицетворением древнего и нового язычества, как случилось, к примеру, с лопарями-саамами.
Саамы и шаманы
Представление о саамах как о могущественных колдунах бытует в Европе и в России вот уже несколько столетий. Как гласит предание, царь Иван Грозный в свое время призывал «лапландских чародеев», то есть саамов, чтобы они истолковали явление кометы. В «Калевале» саамы выведены зловредными и могучими волшебниками, их в Лапландии великое множество:
С улицы он слышит песни
И слова сквозь конопатку,
Слышит музыку сквозь стенку,
Он сквозь доски слышит пенье.
Заглянул он внутрь тихонько,
Посмотрел тихонько в избу:
Колдунов полны покои.
С музыкой у стен сидели,
Громко пели чародеи,
Прорицатели – у двери,
Знахари же – на скамейках,
Заклинатели – на печке,
Множество лапландских песен,
Мудрые творенья Хийси [19].
В эпоху религиозного ренессанса второй половины XX века на саамов, давно, казалось бы, христианизированных, вдруг снова обратили внимание, вспомнили об их колдовском прошлом – и увидели в них, по словам одного исследователя, «реликт языческого мировоззрения и языческих ценностей».
Такое романтическое представление изрядно укрепилось с появлением в 1980-х годах неошаманизма – саамов стали считать едва ли не «прародителями» и основоположниками шаманского ремесла. Правда, на Кольском полуострове, где проживают сегодня российские саамы, говорят, что «настоящих нойдов и кебунов [шаманов. – К. К.] большевики истребили», остались только их потомки, «уже не такие сильные, как в старину были».
В отечественной массовой культуре самое известное место, связанное с саамами и саамским язычеством, безусловно, Сейдозеро, водоем сравнительно недалеко от города Кировска в Мурманской