Исследователи (и многие сельские – «правильные» – шаманы) справедливо видят в таких шаманах «реконструкторов» и даже «фальсификаторов», подчеркивают, что они всего-навсего выдают использование ряда «магических» и религиозных техник за подлинно шаманское ремесло (почему иногда об этом умении говорят как о «техношаманизме»). Тем не менее, повторимся, городских шаманов становится все больше, – быть может, к тому располагает сама повседневная жизнь, которая поступательно урбанизируется (а отказаться от городских благ и уйти «в глушь» способен далеко не каждый из тех, кто ощущает себя «призванным»).
Другой немаловажный признак нынешнего шаманизма – шаманские сообщества. В шаманизме традиционном появление подобных сообществ попросту невозможно, поскольку каждый шаман обладает собственной территорией, где он только и может общаться с духами. Но в шаманизме новейшего времени такие сообщества превращаются в повседневную обыденность.
Сегодняшние «продолжатели традиций» крайне редко работают в одиночку: они учреждают местные религиозные организации, занимаются общественной деятельностью, проводят совместные обряды «на заказ» и массовые собрания-моления, причем опираясь, как правило, на те или иные доступные этнографические описания. Не будет преувеличением сказать, что шаманизм в своем городском варианте постепенно преобразуется из навязанного духами выбора в профессию (или даже в осознанную игру-реконструкцию).
Сам обряд – о камлании как таковом в городе обычно речи не идет, но «похожие» обряды без впадания в транс проводятся – мало-помалу становится в городских условиях этаким перформансом, зрелищем для публики. Для придания дополнительной «глубины» таким обрядам новые шаманы не чураются использовать отсылки к другим религиозным традициям – например, к древнеиндийской «ведической», к магическим оккультным мотивам и, как ни удивительно, к православию: по одному недавнему наблюдению, «в своей целительской практике многие городские шаманы обращаются к православным молитвам, псалмам, а также читают различные заговоры, в том числе собственного сочинения».
Конечно, сельский, «подлинный» шаманизм тоже сохраняется, и в нем по-прежнему в шаманы подаются лишь по указанию/принуждению духов, но «вывеской» современного шаманизма является все-таки шаманизм городской, и это обстоятельство нужно учитывать, когда мы говорим о новой религиозности. А городской вариант шаманизма преподносит порой затейливые сюрпризы – вспомним хотя бы прогремевшую в печатных и электронных СМИ на рубеже 2020-х годов историю якутского «шамана» Александра Габышева. Из-за семейной трагедии этот человек, житель Якутска, ушел в тайгу, провел там три года и, по его собственным словам, «ощутил себя христианином и шаманом». Он вернулся в город, какое-то время помыкался, а затем решил «посетить мир». Внезапно о нем заговорили в интернете и в прессе, стали называть «шаманом-воином» и утверждать, что он идет «очищать Москву». Оставим в стороне политическую и медицинскую подоплеку происходившего; с точки зрения религии для традиционного шаманизма, укорененного в местной географии, подобное невозможно, однако в шаманизме городском такие перформансы вполне приемлемы.
Словом, современный сибирский шаманизм пытается идти в ногу со временем – и в этом стремлении все больше начинает походить на синкретические новоязыческие вероучения с их общинами-ковенами, верховными жрецами и желанием считаться полноценной самостоятельной конфессией.
При этом среди многочисленных нынешних «духовных искателей», в частности среди поклонников разнообразных учений нью-эйдж, достаточно тех, кто заявляет, что практикует «шаманизм» (трактуя суть шаманского ремесла очень и очень вольно – по Харнеру, по Кастанеде, по иным «вероучителям» или по собственному разумению).
В итоге шаманизм из довольно четко определенного этнографического и религиоведческого понятия превращается в нечто чрезвычайно аморфное, так что и дальше причислять его к нативистским религиям становится затруднительно.
С традиционным шаманизмом как нативистской религией – во всяком случае, в том виде, в каком этот шаманизм воображался и воображается в так называемой фолк-хистори, то есть в квазинаучных рассуждениях на исторические темы, – неразрывно связано такое направление современного язычества, как тенгрианство. Оно объявляется «древнейшей», «исконной» верой тюркских и монгольских народов, а шаманы признаются хранителями и жрецами этой веры. Потому в рассказе о сегодняшнем религиозном нативизме без обсуждения тенгрианства никак не обойтись.
Тенгрианство
Историческое тенгрианство – в значительной мере фикция: сам термин придумал казахский этнограф XIX века Чокан Валиханов, а общее представление о традиционном культе бога Тенгри, будто бы существовавшем в древности у монголов и тюрков, ввел в обиход в 1950-х годах французский историк-востоковед Жан-Поль Ру. В религиозном отношении тенгрианство – обожествление и почитание неба (Синего неба, Тенгри), все прочие божества считались ипостасями Тенгри или стихийными духами. Возможно, культ Тенгри был государственным в Монгольской империи Чингисхана и его преемников.
Казалось бы, это все дела давно минувших дней, но в середине 1970-х годов в Алма-Ате была опубликована на русском языке публицистическая книга казахского писателя и заметного представителя фолк-хистори Олжаса Сулейменова «Аз и Я», с которой в отечественной культуре началось «возрождение» (на самом деле, конечно, конструирование) тенгрианства. В частности, Сулейменов заявлял:
О новейших религиях написаны библиотеки. Иудаизм, христианство, буддизм, мусульманство – стали осознанными понятиями даже для тех, кто при чтении газетных шапок шевелит губами. Двухтысячелетие убедило нас в том, что все веры, предшествовавшие последним, – суть язычество и суеверие, умственные извращения далеких предков. Термин «тенгрианство» не появлялся до сих пор в научной литературе. Самая древняя религия на планете, оформившаяся как философское учение уже в 4 тысячелетии до рождения христианского бога, ставшая матерью семитских и индоиранских религий, заметно повлиявшая на древнеегипетские культы, – тенгрианство уже давно ждет своих исследователей.
Книга вызвала громкий скандал – но не столько из-за тенгрианства, сколько из-за того, что автор в своем сочинении покусился на «Слово о полку Игореве»: Сулейменов утверждал, что «Слово» составлялось на билингве – на сочетании древнерусского и половецкого языков – и вообще предназначалось для чтения «русо-половцев», населявших Русь. На этом фоне апология тенгрианства как «самой древней религии на планете» прошло практически незамеченным.
Зато в 1990-е годы, после распада СССР, тему тенгрианства и монгольского наследия подхватили политики стран Центральной Азии («наследников Монгольской империи»), а также многочисленные авторы фолк-хистори, переживавшей в ту пору буйный расцвет. Внутри России идеей воссоздания «исконной веры предков» увлеклись некоторые якуты, буряты, башкиры, татары и калмыки; кстати сказать, в той же Калмыкии, несмотря на ее репутацию оплота буддизма, сегодня можно встретить порой отголоски «государственного тенгрианства» в виде почитания Чингисхана как строителя империи и «исполнителя воли Неба».
Небу-Тенгри поклоняются и в Монголии – но не как божеству: по словам местного журналиста, «почитание Неба – это философия жизни, которой кочевники придерживались с незапамятных времен». Суть этой философии сводится к необходимости жить в гармонии с законами природы, следуя завету