В целом современное тенгрианство выглядит, скорее, политизированной идеологией, а не религиозным движением; сторонники этой идеологии время от времени заявляют, к примеру, что их «исконная» символика – круг с крестом – была «украдена» христианством, а в советский период сохранявшееся в народе «почитание древних богов и предков», особенно в Центральной Азии, подавлялось в угоду «оголтелому атеизму», так что теперь приходится «по крупицам выискивать драгоценные сведения о нашей вере», как выразился однажды российский деятель фолк-хистори Мурад Аджи. Не отпускает впечатление, что религиозные мотивы насильственно привносятся в эту идеологию, чтобы дополнительно ее подкрепить.
Если же оставить политическую составляющую за скобками и сосредоточиться исключительно на религиозной стороне, то самым, пожалуй, наглядным олицетворением тенгрианства, сохранившимся до наших дней, можно посчитать алтайский бурханизм.
Это «белое» вероучение (от монг. «бурхан» – бог), противопоставляемое «черному» шаманизму, связанному с кровавыми жертвоприношениями (см. выше о черных и белых шаманах). Еще его называют «алтайской верой», вдохновленной откровением от «духа Алтая» Эззе, который в 1995 году явился шаману-каму и главе местной бурханистской общины. Правда, у этого главы тут же нашлись соперники, и одна из конкуренток заявила, что на самом деле алтайская вера – это поклонение солнцу, а сама она – воплощение солнечной богини плодородия. Вообще споры вокруг религиозного содержания бурханизма продолжаются по сей день – то ли это тенгрианство, то ли вера предков без шаманизма, то ли местная форма ламаизма, то ли даже «приноровленный» к алтайским условиям культ Богини…
Свою лепту в эти споры вносят и историки-любители. Так, один из них называет бурханизм и тенгрианство в целом «древнейшей изначальной религией, возникшей на Алтае, который был прародителем всего живого: отсюда человечество распространилось по всей земле, а ныне алтайцам предстоит возродить Небесную Веру». Вывод, что Алтай не что иное, как «земной рай под сенью Тенгри», делается почему-то на основании орхоно-енисейской рунической письменности, расшифрованной филологами Вильгельмом Томсеном и Василием (Фридрихом Вильгельмом) Радловым, в которой упоминается имя Тенгри; иных обоснований не приводится.
В бурханизме ощущается сильное влияние древнеиндийской религиозной философии – к примеру, учения о карме: понятия греха как такового нет, но каждый человек отвечает за свои поступки собственным здоровьем. Поклоняться же нужно, если брать основное направление бурханизма, природе и Тенгри, чтя и сам Алтай – как естественный «храм», куполом которого служит небо.
Какое бы содержание ни вкладывалось различными проповедниками тенгрианства – или, чтобы не путаться, нового тенгрианства – в это понятие, мы отчетливо видим, что, во-первых, это современные культурные проекты с заметной этнической и политической составляющей (снова и снова при обсуждении религиозного нативизма всплывает этнический активизм) и что, во-вторых, отсылка к традиционным верованиям нужна лишь для доказательства национальной самобытности. Получается, что тенгрианство не следует относить к нативистским религиям, что это духовное творчество наших дней, а не традиционное вероисповедание в своем развитии; с другой стороны, если считать тенгрианство формой шаманизма, это возражение снимается. Так или иначе, в науке оно обычно фигурирует как нативистское, и у нас нет веских поводов отвергать эту точку зрения.
А теперь перенесемся из Центральной Азии на Кавказ, эту, по выражению местного исследователя, «цитадель христианства и ислама», где, совершенно неожиданно для многих, тоже проявила себя нативистская религиозность.
Уацдин – аланская религия осетин
При взгляде со стороны, тем более беглом, легко может показаться, что большинство осетин – православные, а если среди этого народа и есть немногочисленные «иноверцы», то они исповедуют ислам; других же верований в тех краях как будто не имеется. Однако в последние два с половиной десятилетия в Осетии уверенно набирает силу новое религиозное движение, известное под разными названиями – Уацдин, Ирондин или Эссдин. Это – реконструируемая «вера предков».
Вообще убеждение в том, что осетины издавна хранят верность православию, является ошибочным. В начале XIX века один иностранный путешественник писал, что «религия осетин одинакова для всех племен и представляет из себя смешение христианства и старых суеверий…»; в конце того же столетия уже русский наблюдатель замечал: «Религия осетин в недрах своих представляет смесь религии христианской, магометанской и даже языческой, так что сходство религии осетинской со всеми последними заставляет осетина смотреть на нее как на нечто знакомое и не возбуждающее того предубеждения, которое производит на человека все, что ему не знакомо, даже и тогда, когда незнакомое не приносит ему вреда». А в первой половине XX века местный историк уверял, что «народной религии осетин» (так называлась его книга) «служит храмом вся вселенная… пусть они [чужаки, «пришлые». – К. К.] строят храмы и насылают священников, именем Божиим проповедующих самые нелепые несуразности, но это осетинам не мешает видеть во вселенной нерукотворный храм Божий». Конечно, советская эпоха несколько остудила этот национально-религиозный пыл, но на рубеже XXI столетия в Осетии вновь взялись за конструирование нативистской религии.
Эта религия исходит из простого посыла: любые народные обряды – скажем, праздники или даже застолья – на самом деле представляют собой воспроизведение древних религиозных обычаев и практик. Как пишет социальный антрополог Сергей Штырков, много лет изучающий «исконную веру осетин», ему «не раз приходилось быть свидетелем того, как нативисты убеждали людей, исполняющих осетинские обряды, что в данный момент они практикуют осетинскую этническую религию, хотя, как это ни прискорбно, сами того не осознают». При таком подходе религия, разумеется, конструируется без малейших проблем, но напрашивается вопрос: с какой целью?
Как отмечают исследователи, этим конструированием охотно занимаются представители осетинской творческой интеллигенции и осетинские политики. Для них такая контррелигия – а она действительно оказывается «контр-», поскольку демонстративно противопоставляет себя православию (как «имперскому» и «советскому» наследию), – видится способом дополнительно «удревнить и облагородить» осетинскую историю, восходящую, как утверждается, к кочевникам-аланам и к полулегендарным нартам.
Согласно «новой старой религии», осетинам полагается верить в единого Бога-творца, посредником между которым и людьми выступают Увстырджи (обыкновенно его считают осетинским «аналогом» святого Георгия Победоносца). Перед божествами-дзуарами нельзя вставать на колени: осетины молятся, стоя за столом, с чашей особого традиционного пива в руках. Местами поклонения служат священные рощи и другие «места силы». На сайте Московской осетинской общины утверждается, что «Уацдин осетины воспринимают как нечто свое, свойственное лишь им. Что-то, что является исконным символом древней аланской нации и придает ей жизненные силы».
Нетрудно заметить, что здесь разворачивается типичное для многих малых народов изобретение веры – как национально-культурного достояния, которое объединяет население конкретной территории. Едва ли можно с уверенностью предсказать, каким будет результат, но очевидно, что эта «городская» религия имеет больше сходства с теми «учеными» верованиями, которые, например, всячески стараются