Какое-то время правили Богиня и Рогатый бог миром в любви и согласии, и все пребывало в равновесии. Но даже их любовь не могла сдерживать тьму вечно. Богиня поняла, что магия ее слишком могущественна, чтобы что-то могло обуздать ее, и что тьма рано или поздно до нее доберется. И тогда темной ночью, по пятам преследуемая тенями, вернулась она в Непролазный лес и села за прялку в последний раз. Только на сей раз уколола она палец о веретено и навеки уснула беспробудным сном. Говорят, в ту ночь, когда ее тело рассыпалось прахом и ушло в землю, приснились ей во сне Лунные Песни и звезды наконец обустроились на небесах.
Бросился Рогатый бог за ней вслед, да только было уже слишком поздно. Нашел он на веретене ее кровь и понял, что она сделала. И тогда перевернул он веретено, и капля ее крови упала на землю. Там, куда она приземлилась, выросла яблоня – прекрасная и раскидистая, с листьями зелеными, как ее глаза, и корнями столь же крепкими, как ее любовь. И созрели на этой яблоне семь яблок.
Призвал к себе Рогатый бог шесть мудрых женщин, самых мудрых на всем белом свете. Сорвал он шесть яблок с яблони и дал каждой по одному. Вкусила каждая от своего яблока и стала говорить на одном из языков Великой Богини, Великой Пряхи: языке планет, языке стихий, языке растений, языке слов, языке образов, языке символов…
Последнее же яблоко, язык эмоций, Рогатый бог приберег для себя, но не успел он еще вкусить от него, как показалась седьмая мудрая женщина. Рассердилась она, что не досталось ей яблока, и выхватила она его из руки Рогатого бога, но перед тем, как вкусить от него, наложила на яблоко проклятие: что на каждую эмоцию найдется ее противоположность, на каждый свет найдется тьма. А потом вкусила она от того яблока.
И стали те женщины Семеркой. Первыми ведьмами. Принесли они магию в мир, выпустили ее и разнесли по всем его уголкам, cтали сеять ее, подобно семенам на ветру, чтобы все живущие смогли отведать ее, и из семи изначальных языков родилось великое множество новых, подобно новым побегам, произрастающим из одного корня. Семерка же продолжила жить на свете, приглядывая за нами, храня секреты Великой Пряхи и поддерживая Равновесие и по сей день.
– А что случилось с тьмой? – спросила Эффи, внезапно обрывая сказку.
Огонь в камине у нее за спиной затрещал и взвился снопом искр.
– Тьма никуда не делась, – отозвалась Берти. – Ибо без нее не может быть Равновесия.
– А если Семерки не станет, что тогда будет? Тьма перевесит?
Губы Берти сжались.
– Это всего лишь сказка, Эффи.
– Но как может Семерка потерпеть поражение, если они обладают силой изначальных заклинаний Богини? – нахмурилась Мэнди.
– Они ею больше не обладают. Со временем их сила уменьшилась. Поговаривали, что раньше были ведьмы, унаследовавшие силу изначальных заклинаний, но это уже давно не более чем легенды. А теперь, Гардения и Герань, марш в постель!
– Не-ет!
– Расскажи еще сказку!
– Не могу. Йоль на исходе, и мои силы тоже.
Берти повела двойняшек спать. И тут неожиданно проснулся прадедушка Базилик.
– Уже Рождество? – пробормотал он и тут же уснул снова.
Все засмеялись и принялись переговариваться между собой. Сказка Берти растворилась в счастливых воспоминаниях дня. Взгляд Анны скользнул по растянувшимся на полу перед камином Эффи с Аттисом и переместился на дымные тени, пляшущие меж языков пламени. Она увидела воронов: раскинув черные крылья, птицы устремились вверх, в дымоход, навстречу тьме, которая лежала за кругом света и тепла этой комнаты.
Она сморгнула, и они исчезли.
Подарок
Говорят, что в стенах Лондонского Тауэра замурованы кости мертвых ведьм Хада, раздробленные и добавленные в известку; эти костяные стены служат дополнительной защитой против ритуалов вызова духов, проводящихся внутри.
Анна ожидала, что после Рождества празднества закончатся, но Гринфинчи даже не думали закругляться.
– Двенадцать дней, – засмеялась Роуэн, когда в дом прибыли новые гости. – Ты что, еще не поняла этого из песни?
Все утро Анна старательно избегала Аттиса, бдительно следя за тем, чтобы, забывшись, не воспользоваться дверью с омелой над притолокой. Она понимала, что рано или поздно ей неизбежно придется столкнуться с ним и делать вид, что все в полном порядке, но ей нужно было время. Чтобы подготовиться. Чтобы изгнать все воспоминания об их поцелуе. Он до сих пор дрожью отдавался где-то у нее под ложечкой, точно беглец, вырвавшийся на свободу и не желавший больше успокаиваться. Аттис, похоже, тоже ее избегал. Анна видела его лишь пару раз мельком, и вообще, он, по всей видимости, уехал куда-то по делам.
После обеда она отправилась на кухню помогать Берти вырезать из теста печенье. Формочка меняла форму каждый раз, когда Анна ею пользовалась: солнце, звезда, месяц, полная луна, сердечко…
Они готовились отправлять в духовку уже четвертую порцию, когда в кухню ворвалась взбудораженная травница, в которой Анна узнала тетю Ирис.
– Думаю, тебе стоит пойти посмотреть новости, – с мрачным видом сказала она Берти.
Анна застыла, сжимая в руках формочку, которая продолжала меняться.
Берти вытерла перепачканные мукой руки о фартук.
– Иду.
Анна последовала за ней в комнату. Перед телевизором столпилась группка травников. Шел прямой репортаж с катка, который каждый год заливали во дворе знаменитого Сомерсет-хауса.
Журналист брал интервью у молодой женщины, которая, судя по ее виду, пребывала в состоянии шока.
– Мы с друзьями утром пришли сюда покататься, а потом я… я отошла взять чего-нибудь попить, а когда вернулась… что-то было не так. Все, кто был на льду… они… катались кругами, с каждым кругом все быстрее и быстрее. Люди, которые стояли за ограждением, стали кричать, просили их перестать, но они не останавливались. Они катались все быстрее и быстрее, а потом стали врезаться в бортики, налетать друг на друга, падать, наезжать на упавших, снова подниматься и носиться кругами, как будто… как будто не могли остановиться. Кто-то поранился, но ни один человек не остановился. Это было ужасно, просто ужасно…
– Вы не видели ничего такого, что могло бы стать причиной столь странного поведения? – спросил журналист.
Женщина покачала головой:
– Нет, только что все было нормально, а в следующую секунду в