Связанных лоном,
Дыханьем одним,
Сестер по крови
Свяжу любовью,
Дарованной им.
Но смерть не ждет:
Одна из них
Непременно умрет.
Как далеко в глубь веков уходило корнями это проклятие? Сколько жизней оно уже унесло? Сколько поколений сестер, обреченных полюбить одного и того же мужчину, разрушили ради любви священные узы сестринства и убили одна другую? Анна ни за что не поверила бы в то, что такое возможно, если бы сама не стала тому свидетельницей, не испытала на себе его разрушительную силу.
Тетя убила моих родителей. Мою маму.
А я убила тебя, тетя. Богиня великая, я убила тебя…
Анна упала на колени.
Она посмотрела вверх и закричала, – но с губ ее не сорвалось ни звука. Она смотрела, как с дуба один за другим облетают листья, не отводя глаз до тех пор, пока самый последний не упал на землю, а ветви не оголились, точно кости.
Что со мной происходит?
Анна не могла доверять себе и собственной магии. Она видела, что ее магия способна натворить, она испытала это на собственной шкуре. Анна достала из кармана науз и принялась голыми руками разрывать землю. Как только образовалось достаточное углубление, она бросила туда науз. Земля к земле. Пепел к пеплу. Прах к праху. Она торопливо забросала науз землей и прикрыла ямку палыми листьями.
Похоронила.
Тьма
Семь видов тьмы на свете есть,
Ты все ли сможешь перенесть?
Есть сумрак, звездный свет, мерцанье
Полуночи, и лунный свет,
И тенесвет, и огонька
Свечи несмелое дрожанье,
Есть чернота глубин подземных,
Куда не проникает луч.
Но за пределами вселенных
Простерлась тьма, чей зов могуч.
Ни на земле, ни в этом мире
Ей равных нет в ужасной силе.
Неодолима и страшна
Тьма Хада – истинная тьма.
Поезд с грохотом мчался во тьму подземелий Лондона, и Анну вновь стало затягивать в тот ее сон. Прошлой ночью он пришел к ней снова. Начинался он всегда одинаково: она блуждала в тьме…
Анна выставила вперед руки, но пальцы ее натолкнулись на что-то неподатливое, мягкое и обманчиво шелковистое. Она попыталась пробиться наверх, но ее крепко держали чьи-то руки. Нет, не руки – кости. Она с тошнотворным ужасом поняла, где находится. Под землей, среди червей и тлена. Запертая в тетином гробу – вместе с тетей. Ее рыжие волосы оплели Анну, запах смерти стал почти невыносимым…
Ее крики были беззвучными, но она замолотила кулаками по стенам, окружавшим ее, забилась, снова и снова пытаясь вырваться, до тех пор, пока в кровь не ободрала костяшки. А потом вдруг ее кулак пробил преграду – и внутрь потоком хлынула земля. Анна принялась прокладывать себе путь наверх, дюйм за дюймом, срывая ногти, сквозь черную, как ночь, толщу земли, пока кто-то не схватил ее за руки.
Тепло этого прикосновения стало для нее шоком.
Оно вытащило ее из этой черноты. Перед ней, снова и снова повторяя ее имя, стоял Аттис. Анна… Анна… Анна. Голос был как музыка, сотканная из дыма. Совершенно как наяву. И сам он тоже был как наяву. Он был повсюду вокруг. Обволакивал ее огнем своих рук; его губы, казалось, вот-вот окончательно расплавят ее… Анна… Анна… Анна…
Но тут вдруг его голос начал изменяться: мягкость исчезла из него, превратившись во что-то жесткое и царапающее. В ледяное воронье карканье. В пронзительный птичий крик. Из груди у него показалось острие ножа, и он разлетелся в разные стороны облаком черных перьев. Эффи стояла позади с непроницаемой улыбкой на губах. Она протянула руку. Анна взяла ее. Зачем я ее взяла?
Они двинулись следом за перьями по винтовой лестнице, откуда-то взявшейся перед ними. Из перьев материализовались вороны, они уводили Анну с Эффи все выше и выше – сзади доносился голос Аттиса, звавший их, снежинки падали на кожу Анны льдистыми поцелуями, – выше, еще выше, еще и еще – и не было конца тьме перед ними, под ними, вокруг них; в ней невозможно было ни что-либо разглядеть, ни дышать, ни вспомнить, кем она когда-то была…
Ничего подобного этой тьме Анна никогда не видела.
Поезд подъехал к следующей станции метро, и в вагон хлынул свет, вырвав Анну из лап сна. Она попыталась стряхнуть с себя тьму, но та пристала к ней, как будто была всегда, как будто все это время жила где-то внутри ее. Она побывала в комнате на верхнем этаже, но это не помогло ей освободиться. С тех пор как тетя умерла, та лестница преследовала ее повсюду, превратившись в повторяющийся раз за разом кошмар, из которого Анна не знала как вырваться.
Поезд снова начал набирать ход, и тетин смех эхом заметался по вагону. Анна в безмолвном отчаянии принялась озираться вокруг, перескакивая взглядом с одного безразличного лица на другое. Ей хотелось броситься обратно домой и запереть дверь на замок. Спрятаться там, как пряталась все лето, избегая всех и вся – даже себя саму, – не замечая, как мимо, точно поземка, летят дни, не замедляясь ни на миг. Живя с ощущением, что все происходящее не вполне реально. Но теперь бежать было некуда…
Сегодня вечером должны были вернуться Аттис с Эффи.
Тьма вдруг стала непереносимой, подступила вплотную к окнам, грозя раздавить хрупкий вагончик – и ее саму тоже. Анна поднялась и двинулась к дверям. Внутри ее что-то взвилось, готовое вот-вот прорваться сквозь плотный кокон оцепенения. Она не хочет их видеть. Не может. Она не готова.
Аттис из ее снов стоял у нее перед глазами как живой. Кожа цвета меда и пламени, опасно поблескивающая татуировка в виде подковы на груди, глаза, сулящие такое, чему никто не смог бы сопротивляться, – куда более реальный, чем реальный Аттис, который вовсе не считал себя реальным. Он был совершенно уверен в том, что он лишь живое заклинание. И Эффи, со своей непроницаемой улыбкой ведущая ее во тьму. Как она посмотрит им в глаза? Захотят ли они вообще меня видеть? Анна наполовину ожидала, что они не вернутся, исчезнут в магическом мире, оставив ее тут навсегда. Так было бы лучше для всех.
Тетя снова засмеялась. Любовь и магия. В конце концов они всегда все разрушают.