Я помнила, что солнечный свет подобен надежде. Но этот более походил на проклятие.
Мой взгляд остановился на Сейше: ее глаза благоговейно расширились, она простирала вперед руки, и по сравнению с любовью, которую я испытывала к сестре, тепло восхода, устроенного Атроксусом, показалось мне чем-то незначительным.
– Прости, – сдавленно выговорила я.
И вогнала стрелу в горло Атроксусу.
Глава сорок шестая
Атроксус вытаращил глаза. Пошатнувшись, он отступил назад, схватившись рукой за шею. Из раны хлынула золотая кровь, брызнув мне на лицо.
Он посмотрел на меня точно таким же взглядом, как Малах, когда я вонзила ему в грудь меч. Как будто Атроксус был глубоко изумлен, поняв, что я не вмещаюсь в те границы, которые он себе представлял. Иногда тебя впервые видят только тогда, когда ты заставишь обратить на себя внимание.
Потрясенный, Атроксус выпрямился. Я поднялась на ноги. По мере того как разрастался его гнев, горизонт охватывали языки пламени. Вспышки молний, как щелчки хлыста, рассекали небо.
Атроксус схватил меня за плечи и притянул к себе. Меня поглотил огонь, затопив кровь, легкие, глаза. Я не видела ничего, кроме света. Не чувствовала ничего, кроме боли.
Мне предстояло умереть, причем умереть от руки бога, которому я всей своей душой присягнула на верность.
– Я тебя создал, – прорычал Атроксус. – Ты уйдешь вместе со мной.
– Тогда позволь мне сгореть, – сказала я.
С этими словами я выдернула стрелу у него из горла и на сей раз погрузила ее точно в грудь.
Пламя охватило нас обоих, бога и богоотступницу. Когда умирает бог, это потрясает весь мир. Изменяет ход истории – как в царстве смертных, так и в царстве бессмертных.
В последние мгновения Атроксуса солнце пошло трещинами, и осколки его устремились к земле, словно падающие звезды.
Все это время я держалась за ниточку магии, связывавшую меня с тем, что осталось от Азара. Финальные аккорды заклинания воскрешения были подобны песне, которую кто-то мне однажды сыграл. Все ее ноты звучали, как он.
Я потянулась к душе Азара – той последней жертве, которую не смогла принести, а Атроксус испустил предсмертный рев.
И тогда солнце в небе раскололось, разлетевшись на бесконечное количество фрагментов.
И тело мое, измученное и обожженное, рухнуло наземь.
И весь мир погрузился в вечную тьму.
Глава сорок седьмая
– Мише. – Азар называл меня по имени, только когда тревожился обо мне. Сейчас это имя было надломлено голосом, в котором звучали слезы. – Мише… Мише…
У меня открылись глаза.
Было очень темно и очень холодно. Надо мной склонился Азар. Боги, как он был красив – ну конечно, это сон. Вокруг него клубился и улетал прочь дым. Левый глаз горел ясно. Что-то в Азаре выглядело иначе, не так, как обычно, но я никак не могла определить, что именно.
Может быть, это потому, что я сплю?
Ну да, разумеется, я сплю.
Но какой же прекрасный сон вижу.
– Ты потрясающая и безрассудная женщина, – говорил мне Азар. – Что ты натворила, Мише?
Что-то холодное и мокрое упало мне на щеку.
Дождь?
Нет, не дождь.
Я попробовала дотронуться до лица Азара и нахмурилась.
«Почему ты плачешь?» – попыталась я спросить, но язык отказывался складывать слова.
Свет и тьма кружили по небу, как рыбки в пруду, сходясь все теснее. Воздух был густо пропитан вечностью, бурлящей из-за внезапно оказавшихся в этом хаосе богов.
Какой странный сон.
У меня потемнело в глазах.
– Где он?
Задрожали ресницы. Над нами стояла завораживающе прекрасная женщина. Ниаксия была сама ночь, тень и кровь. И еще миллионы оттенков тьмы. Волосы плыли вокруг нее, как покрывало грозовой ночи. Ее глаза горели гневом, а кровавые губы сжимались от ярости и горя.
Ниаксия встала над тем, что еще оставалось от ритуального круга.
– Я давала тебе вовсе не такое задание! – рявкнула она и резко повернулась к Азару.
Тот крепко прижал меня к себе, словно желая защитить.
«Глупый, – думала я, балансируя на грани сознания. – Тебе не защитить меня от божественного гнева. Он меня уже настиг».
– Что ты натворил! – выдохнула Ниаксия так, словно отдавала приказ о казни. – Как ты мог! Я же велела тебе воскресить Аларуса. Вместо этого ты украл его силу. Никак вообразил, что если у тебя в жилах есть какая-то жалкая капля его крови, то ты достоин того же, чего и он? – Ниаксия приблизилась к нам, и с каждым ее шагом тьма сгущалась. – Ты не бог. Ты предал меня.
– Мише убила Атроксуса, чтобы спасти твоих подопечных, – возразил Азар, крепко сжимая меня в объятиях. – Она…
– А мне какое дело до этого? – взревела богиня.
Мертвецы попятились. Небо дрогнуло. Обгоревшие останки Атроксуса разлетелись по заледеневшей земле.
– Я хотела вернуть мужа. А вместо этого появился ты.
– Но ты отомстила. У тебя есть бесконечная ночь, столь необходимая твоим детям. И еще, если захочешь, – голова Атроксуса.
Азар старался изо всех сил. Я видела это, хотя то и дело проваливалась между пластами сознания: то туда, то сюда. Но он не понимал Ниаксию так, как я. Я ловила ртом воздух и смотрела, как богиня подходит к тому, что осталось от тела Атроксуса. Наклонившись, она подняла стрелу, все такую же невредимую.
Я ощущала боль Ниаксии, когда она разглядывала эту стрелу. Свидетельство того, как ее предали. Ведь это было оружие ее мужа, изначально приготовленное для ее сердца.
А предлагать разбитому сердцу кровь вместо любви – штука опасная.
Слезы Ниаксии, кроваво-красные, падали на пепел ее врага. Она прижала стрелу к груди. А потом подняла глаза на почерневшее небо – бескрайняя гладь чернил, которыми можно начертать бесконечное количество возможностей.
Я попыталась дотянуться до нее, сказать: «Подожди, может быть и по-другому».
Но была не в силах пошевелиться.
И тут я увидела это – то мгновение, когда Ниаксия решила предпочесть любви власть. То мгновение, когда она решила, что если уж мужа ей не вернуть, то она заберет себе империю.
Богиня снова повернулась к Азару, и взгляд ее опять стал ледяным.
– Полагаю, теперь ты будешь молить меня спасти ее. – Голос Ниаксии сочился горечью.
Азар водил большим пальцем по моей обожженной руке: туда-сюда, вперед-назад. Когда он заговорил, то постарался, чтобы его голос звучал твердо:
– Я подвел тебя. Но она – нет. Она подарила тебе эту победу.
– Ты лишил меня моей любви, но просишь отдать тебе твою, – презрительно скривила губу Ниаксия. – Когда теряешь то, что больше всего любишь, сердце ожесточается. И тебе эта