Вторая овца. Вот бы нам перейти под власть того доброго существа в синей рубахе!
Хор. Ах, вот была бы радость! Бе-е, бе-е, бе-е!
Мораль: больше знаешь – меньше ропщешь.
Откуда взялась синешейка
У Нанна Боджу, бога Солнца, была зимняя спячка, и он спал на большом острове над грохочущим водопадом, который люди зовут Ниагарой. Угасли четыре луны, а он все спал. Растаяли морозные покровы на его ложе, в белом одеяле появились черные прорехи, и бог немного пошевелился. Потом треснул лед на реке – словно ближняя гроза. Когда бог пошевелился еще немного, лед заскользил через огромную бобровую запруду Ниагары, но Нанна Боджу так и не пробудился.
Эр, Великий Бобер, шлепнул хвостом в своей запруде, и волны побежали к берегу, и лед на реке вздыбился, затрещал и застонал, но Нанна Боджу все спал.
Потом ледяные демоны замолотили по берегу своими дубинками. Они остановили речные воды и осушили русло, а потом пустили реку снова, будто настал конец света, и хором кричали:
– Нанна Боджу! Нанна Боджу! Нанна Боджу!
Но бог преспокойно спал. И тут послышался негромкий нежный голосок, слаще брачного зова черепахи, тотема индейцев майами. Он разлился в воздухе, но доносился словно бы из ниоткуда – и при этом звучал и в ветвях деревьев, и в речной воде, и внутри самого Нанна Боджу. Бог почувствовал это и пробудился. Сел и огляделся. Белое одеяло исчезло, лишь последние лоскутки еще виднелись в тени. На этих снежных островках нити бахромы, унизанной бусинами, пустили корни и превратились в мелкие цветы с глазками-бусинками. А голосок все пел:
– Пробудись! Весна идет!
И спросил Нанна Боджу:
– Где ты, голосок? Иди сюда.
Но голосок был и везде, и нигде одновременно и не мог прийти на зов героя.
Поэтому бог сказал:
– Голосок, ты нигде, потому что тебе негде поселиться; я создам тебе жилище.
И вот Нанна Боджу взял завиток березовой коры и сделал маленький вигвам, а поскольку голосок доносился с небес, бог раскрасил вигвам синей глиной, а чтобы показать, что голосок родом из страны Солнца, нарисовал на нем красное солнце. На полу он постелил клочок своего белого одеяла, а в очаг вдохнул искру жизни и сказал:
– Вот тебе вигвам, голосок.
Голосок вошел в вигвам и поселился в нем, но ведь Нанна Боджу вдохнул в него искру жизни. Зашевелились, затрепетали крылья, сотканные из дыма в дымоходе, и весь вигвам превратился в прелестную птичку-синешейку с красным солнцем на груди и в белой рубашечке. Птичка упорхнула, но каждую весну она возвращается – вот почему зовут ее синешейкой, вестницей весны. Голосок так и остался в ней, и мы чувствуем, что он не утратил своей изначальной силы, всякий раз, когда слышим его зов: «Пробудитесь, весна пришла!»
Гитчи Ококоху
Когда Великий Дух сотворил весь мир и всех его обитателей, он напоследок создал Гитчи Ококоху. Он был похож на сову, но крупнее всех живых существ, а голос у него был как речные воды, бурлящие на каменном пороге. Гитчи Ококоху был так огромен, что считал, будто это он сотворил мир, и весь напыжился от гордости.
А главная плутовка в лесу – Синяя Сойка. Она очень умна и не знает стыда, и вот, когда в один прекрасный день Гитчи Ококоху пробовал свой громовой голос, Синяя Сойка сказала ему:
– Ха, Гитчи Ококоху, и это, по-твоему, громко? Ты еще не слышал Ниагары; послушай, и больше тебе уже не захочется чирикать.
Между тем Ниагара была последним, что сотворил Маниту, и с тех пор она вечно повторяет последнее слово Великого Духа, которое произнес он, создавая мир: «Навек, навек, навек!»
Однако Гитчи Ококоху оскорбился, услышав, как его песнь именуют чириканьем, и ответил:
– Ниагара, Ниагара! Слышать больше о ней не могу. Вот пойду и заставлю Ниагару умолкнуть навеки.
И он полетел на Ниагару, а Синяя Сойка весело сверкнула глазами и полетела посмотреть, что будет.
Когда они очутились у Ниагары в том месте, где она с грохотом падает вниз, Гитчи Ококоху раскричался, чтобы заглушить ее гул, но, как ни старался, его голоса не было слышно.
– Ва-ва-ва! – с натугой вопил Гитчи Ококоху, но сил у него хватило всего на минуту.
– ВА-ВА-ВА-ВА-ВА, – гремела вода ровно, неумолчно и безо всяких усилий.
– Ва-ва-ва! – завизжал Гитчи Ококоху, но голос его прозвучал так слабо, что он и сам его не услышал, и он почувствовал себя маленьким, а оттого, что он почувствовал себя маленьким, он и стал маленьким и все уменьшался и уменьшался и вот уже стал не больше воробья, а голос его уже не рокотал, словно водопад, а тихонько капал – всего-навсего:
Кап-кап-кап,
Кап-кап-кап.
Вот почему самую маленькую из всех сов индейцы прозвали птицей-капелью.
Если крона шире корней, все дерево рухнет.
Подводный камень
– Я принял твердое решение отказать юному Денди от дома. Он очень дурно влияет на моего сына.
– Полно, друг мой, не так уж он и плох. Да, у него есть свои недостатки, но лишь по недомыслию, не то что у подлинных злодеев – господ Грога, Бриджа и Ипподрома!
– Сэр, подводные камни потому и опасны, что находятся не слишком глубоко.
Кизил
Еще в Эдеме находясь, предпочитал Адам
Цветущий по весне Кизил всем прочим деревам.
И только Дьявол, что тайком порой бывал в саду,
Мечтал под корень извести всю эту красоту.
И вечером, когда вокруг обычно тишь да гладь,
Он на Кизиле порешил всю злость свою сорвать,
Но как итог, так и не смог добиться ничего,
Когда крестами лепестков вдруг древо расцвело.
В бессильной ярости своей Нечистый был таков,
Оставив на цветах-крестах отметины зубов,