Затем индеец с мальчиком вышли к бобровой запруде. Лед был еще тонок и не выдержал бы человеческого веса, но они без труда отыскали пристаньки, где бобры выбирались на берег и после наступления холодов. У каждой трапперы поставили стальной бобровый капкан, укрыли его сухой травой, а в шаге перед ним воткнули расщепленный прут с кусочком мха, смоченным приворотом. В кольцо цепи продевалась длинная жердь, которую затем глубоко загоняли в ил, наклонив в сторону, противоположную воде.
Прием был стар и много раз проверен на опыте. Бобр идет исследовать источник столь знакомого запаха. Ногу ему защемляет капкан. Инстинктивно, как всегда в минуты опасности, бобр ныряет. Кольцо скользит по жерди и останавливается там, где она уходит в ил. Всплыть с капканом и цепью бобр не может и погибает.
За час охотники поставили шесть капканов на бобров. А несколько минут спустя, едва занявшись поисками рябчиков, бросились вызволять Скукума, вознамерившегося вступить в очередную схватку с дикобразом. Тем не менее еще несколько рябчиков они добыли, зарядили ловушки на протяжении следующих двух миль и остановились на ночлег.
Под утро повалил снег, и, когда трапперы проснулись, снег уже покрыл землю трехдюймовой пеленой. Первый снег в Адирондаке удивительно красив. Всю осень природа словно специально готовится к нему. Деревья сбрасывают зеленые листья, чтобы виднее стали кисти красных ягод; камыши желтеют, становятся золотисто-бурыми и наклоняются в ожидании серебряного груза; невысокие холмы и ряды елей выступают на первый план, и для полного эффекта не хватает только сияющего белого покрова.
И вот точно подвенечная фата окутывает деревья. Всюду сверкает серебро, будто на сбруе боевого скакуна, преображаясь в золото, когда настает час заката, и тогда понимаешь, как нужен природе этот ее хрустальный убор, этот наряд из мерцающей парчи. Красота вокруг взволновала охотников, хотя выразить своих чувств они не умели. Рольф пробормотал: «А хорошо!» Куонеб же только смотрел, не нарушая молчания. В восточных лесах нет другого такого места, где снег рассказал бы столько всяческих историй, и, продолжив свой путь, охотники словно обрели удивительную способность собак, которым каждый след сообщает какие-то сведения о тех, кто проходил тут и совсем недавно, и несколько часов назад. И хотя в первый день после метели снежная книга могла поведать меньше, чем на следующий, а на следующий – меньше, чем на третий, она все-таки была уже очень интересной.
Вот тут, когда метель еще не улеглась, пробежал самец-олень. А вон там дорогу им перешла лиса, подозрительно обогнувшая ловушку впереди. Этот широкий след из частых крупных отпечатков оставил кто-то из недругов Скукума. А тут длинными прыжками бежала куница. Вон ту чащу она исследовала, точно гончий пес, а вот тут наткнулась на пахучий след Куонеба. Остановилась, принюхалась и заспешила дальше – да прямо в ловушку.
– Бревно свалилось, ура! – закричал Рольф, потому что под бревном лежала убитая куница поразительной красоты – темная, почти черная, с широкой золотой манишкой.
Они направились назад к бобровой запруде. В следующей ловушке бревно валялось на земле, но она была пуста. Затем они вышли к ловушке, в которую попалась красная белка – не добыча, а одна досада! Только и толку, что ее можно оставить вместо приманки, когда бревно будет вновь установлено. Зато в третьей лежала куница, а в четвертой – горностай. В остальные ловушки никто пока не заглядывал, однако к запруде они пришли с тремя хорошими шкурками.
Настроение у друзей было прекрасное, и все же они не были готовы к редкостной удаче, которая их поджидала. Каждый капкан одарил их крупным мертвым бобром. Пять долларов шкура! Куонеб с Рольфом ощутили себя настоящими богачами. К тому же это означало, что бобры тут непуганые, а значит, на них давно не охотились. Запруды обещали им по меньшей мере пятьдесят шкур.
Трапперы вновь зарядили капканы и, разделив груз, ушли подальше: зажигать костер вблизи от своей бобровой запруды никак не годится. К их поклаже добавились еще сто пятьдесят фунтов общего веса бобров, что к дальней прогулке не располагало, а потому, найдя укрытое от ветра место в полумиле от запруды, они развели костер и сняли шкуры со своей дневной добычи. Тушки они выпотрошили и повесили на деревья, чтобы забрать их когда-нибудь потом, но шкуры и хвосты взяли с собой.
За день приятели проделали большой и тяжелый путь, разложив приманки во все ловушки, и добрались до дому поздно вечером.
Глава 32
Скованные рогами
В мире людей ноябрь – это месяц уныния, отчаяния и самоубийств.
В мире дикой природы ноябрь – это месяц безумия. Безумия самого разнообразного, однако первенство в этом отношении остается за белохвостым оленем. У этого безумия есть свои симптомы, точно у какой-нибудь грозной болезни, – шеи самцов словно распухают, и их всех охватывает настоящая лихорадка. Наступает время долгих упорных поединков между рогатыми соперниками. Забывая даже о еде, они мечутся по лесу в поисках, с кем бы расправиться.
Рога, отраставшие с весны, теперь достигли максимальной величины, они остры, тяжелы, полностью очищены от «бархата». Они безупречны. Но для чего? Создала ли их природа для того, чтобы пронзать, ранить, убивать? Как ни странно, это наступательное оружие используется почти только для обороны. В схватках оленя с себе подобными рога играют скорее роль щита, а не мечей и копий. И долгие упорные поединки, в сущности, сводятся к борцовскому состязанию, а то и просто испытанию на выносливость: кто кого перетолкает?
Роковой исход крайне редок. И выпад, влекущий гибель, вовсе не распарывает тело врага. Нет, он приводит к тому, что рога безнадежно переплетаются и скованные друг с другом противники умирают голодной смертью, так как высвободиться им не удается. Сообщений об оленях, найденных убитыми на месте драки с соперником, крайне мало, а вот трупы со сплетенными рогами видели очень многие.
В краю, где обосновались Рольф с Куонебом, олени бродили сотнями. Половину составляли самцы, и по меньшей мере половина их на протяжении ноября вступала в бой раза два-три в день, а то и больше. Иными словами, в радиусе десяти миль от