Почему свет красоты пребывает на живом лице, на мёртвом же остаётся лишь след его, даже если составляющая лицо плоть и его пропорции ещё не увяли? Почему красивей более живые статуи, даже если другие пропорциональней? Почему живой человек, пусть даже он уродлив, красивей, нежели изваянный красавец? Потому что живое более желанно, а это так потому, что оно имеет душу, а это (в свою очередь) потому, что она (сама по себе) благовидней (любого тела), а это потому, что она (душа) как-то изукрашена светом Блага.
Если что-либо не способно жить, оно существует.
И тот, кто имеет высшие добродетели, обязательно обладает низшими, но тот, кто обладает низшими, необязательно обладает высшими.
(Ведь противоположность существует) не благодаря тому, что существуют промежуточные, но благодаря тому, что существуют сами противоположные вещи.
Причиной несправедливых действий людей относительно друг друга является, пожалуй, их устремлённость к Благу: когда [рвущиеся к Нему] бывают повержены на землю собственным бессилием, тогда обращаются на других.
Каждая отдельная вещь должна оставаться отдельной вещью; должна существовать и наша деятельность, и наше мышление; каждый прекрасный или безобразный поступок должен исходить от кого-то, и мы не должны приписывать творчеству Вселенной то постыдное, что совершается нами.
Способность совершать противоположное есть неспособность пребывать в наилучшем.
Предмет стремлений (как таковой) должен быть именно всецело радующим и приносящим наслаждения для того, кто стремится к нему или уже достиг его, так что выходит, что не радующийся не обрёл блага, поэтому, если радость и принадлежит стремящемуся, то не принадлежит Первоначалу; так что (радость сама по себе) не есть Благо.
Каждое есть то, что оно есть, благодаря себе, но становится желанным, когда Благо его изукрасит, давая ему грацию и (возбуждая в любящем) любовь к желаемому.
Дающий даёт берущему то, что они действительно могут взять, не чуждое им, но их.
Желание порождает мышление и утверждает его в себе.
Ничто не единому и целому быть в себе многим, и ничто не мешает многим душам быть одной. Они, конечно, суть по отдельности, но не внеположены друг другу, не отчуждены друг от друга границами; так же как многие знания в одной и той же душе, каждое из которых таково же (по качеству), как и другие наличные в душе знания.
То, что каждая вещь не есть в том же, в чем была прежде, и не пребывает в спокойствии и совершенном безмолвии, но настолько, насколько налично движение, она всегда увлекаема к иному, и это иное, в свою очередь, никогда не пребывает в себе; ибо движение гибнет, если нет иного; потому инаковость не возникает и не пребывает в ином, но есть вечная инаковость (в себе). Так, время – всегда другое, потому что движение творит время, потому и само время измеряемо никогда не пребывающим (в себе) движением; потому время бежит вместе с движением, несомое столько, сколько другое проходит. Общее же всем им то, что все они суть продвижения из возможности и того, что возможно, в действительность; всё, что движимо каким-либо движением, приходя в движение, предсодержит в себе возможность сделать это или претерпеть.
Мы сами красивы, когда принадлежим себе самим, и уродливы, переменяясь в другую природу: мы красивы, когда знаем себя, и безобразны, когда не знаем.
В мире умопостигаемом, когда наше знание в наибольшей степени совпадает с Умом, нам кажется, что мы ничего не знаем, поскольку мы ждём (в качестве подтверждения реальности происходящего) претерпевания чувства, которое, однако же, говорит нам, что оно ничего не видело и не видит; конечно, оно не видело и не увидит ничего подобного!
Разум не чужд душе и более всего не чужд, когда она обращена к нему; в противном случае он чужд душе, даже присутствуя. То же самое касается знаний; если мы вообще не пользуемся ими, они нам чужды.
Вера в чувство есть неверие в себя, ибо видящий посредством чувства есть иной (не сам человек), для него неверие (т. е. вера в собственное чувство) обернётся отсутствием веры в собственное бытие, ибо он не может положить себя вовне и сделать себя видимым так, чтобы взглянуть на себя глазами своего тела.
Куда более истинна та красота, которую ты прозреваешь, видя в ком-нибудь благоразумие (добродетель), с любовью принимая его, не взирая на лицо (того, кто им обладает), ибо лицо может быть и уродливым, но куда более истина та красота, к которой ты стремишься, отлагая все формы! Если же эта красота ещё не движет тебя, и ты ещё не можешь назвать такого человека красивым, то не можешь и взглянуть в себя, насладится своей красотой. Существуя подобным образом, бессмысленно тебе искать красоту, ибо (находясь в этом состоянии) ты будешь искать нечто безобразное и нечистое. Потому и слова эти не для всех, но если ты уже увидел себя красивым, запомни их.
Когда кто-либо обращён к чему-нибудь одному, остальное для него пребывает сокрытым.
Когда некто един, он самодостаточен.
В наихудшем человеке собрано вместе все дурное из всех дурных государственных устройств; в обычном человеке есть нечто хорошее, как в городе, живущем при демократическом устройстве, не полностью безвластном; в лучшем человеке осуществляется аристократический образ жизни: его человеческая природа удалилась от общего людям и позволяет себе лишь наилучшее.
Подобие иному таково же, как подобие образцу.
Нам следует сделать наши доказательства убедительными, но не слишком продолжительными, чтобы они не потеряли жизненности.
И как произнесённое слово является подражанием того слова, что в душе, так и слово, находящееся в душе, является подражанием того, которое прибывает в ином (в эйдетическом бытии.)
Можно иметь ум и не располагать им.
Если человек постиг истинную Гармонию Царства Разума, то разве может он, будучи, например, музыкантом, не воспринять гармонию звуков? Если он занимается геометрией или математикой, то разве может он не получать удовольствия от симметрии, соответствия, упорядоченности, наблюдаемых в видимых вещах? Даже если мы обратимся к искусству рисования, то увидим следующее: тот, кто воспринимает картины художников посредством органов зрения, каждое полотно видит по-своему; он глубоко взволнован, узнав в видимых глазу предметах отражение идеи, и вынужден вспомнить об истине – то есть пережить то самое чувство, из которого рождается Любовь.
Что ж, если вид прекрасно воспроизведённой Красоты способен мгновенно обратить разум к другой Сфере, то