– Отлично! Значит, мы справимся сами. А ты забирай своих суеверных баранов, всех, сколько их там, и прочь с глаз моих! Слышишь? Прочь!!!
Дорал молча кивнул и, развернувшись, двинулся к выходу. Сделав несколько шагов, он вдруг обернулся. В его прощальном взгляде читалось презрение, гнев и… сочувствие.
* * *
Князь провожал взглядом стройные колонны, бессильно стискивая кулаки от ярости. Мгновенно его армия лишилась почти половины воинов. Причем лучшей половины: многие наемники, в том числе и Сотник со своими Проклятыми, тоже отказались штурмовать крепость, которая находится под защитой Танцующей.
Против воли Эрик взглянул на стену и заскрежетал зубами: проклятая фигура в белом, на таком расстоянии больше похожая на размазанное пятно, и не думала останавливаться. Ладно, люди Дорала и наемники сыграли свою роль, а оставшихся сил вполне хватит, чтобы поставить в кампании завершающую точку. Повелитель Фокиды Белостенной покажет всем, что такое настоящий мужчина. Мужчина, привыкший доводить начатое до конца, не боящийся ни пляшущих баб, ни глупых суеверий. Он им всем покажет!
Последний воин армии Дорала скрылся за холмом; князь поднял руку, чтобы отдать приказ музыкантам играть «На приступ!», но…
– Господин! Господин, беда!..
* * *
Пять израненных защитников крепости смотрели вслед уходящему войску, но взгляды их то и дело перескакивали на опустевшую стену бастиона. Те из них, которые не умрут от ран, десятилетия спустя будут рассказывать внукам: в ту же минуту, когда князь Фокиды узнал о захватчиках, неожиданно вторгшихся в его собственные земли, и отдал приказ армии возвращаться, Танцующая исчезла. Плеснула молочно-белым платьем и растворилась. Словно не было.
И только на сером выщербленном камне остались бурые смазанные отпечатки босых ног.
Никто не искал ее следов. Раненые, измученные голодом и жаждой защитники крепости, еще не веря, что судьба, внезапно расщедрившись, подарила им жизнь, перевязывали друг другу раны. А под дальней стеной, словно багровыми розами, расцветшей кровавыми следами, среди мертвых тел тех, кто не дожил до часа надежды, лежало что-то бесформенное и светлое. Вернее, оно было светлым когда-то, а теперь, перепачканное кровью и потом, напоминало груду рваных тряпок, под которыми еще теплилось что-то совсем недавно живое и сильное, а теперь лишь ведущее счет последним минутам неровными всхлипывающими вдохами.
Если бы кто-то из защитников крепости отыскал в себе силы и подошел ближе, он различил бы спутанные светлые пряди, в которых кое-где сохранились бусины. Бледное остроносое личико, почти прозрачное, как дорогой фарфор. И искусанные, похожие на открытую рану губы, все еще шепчущие «раз-два-три, поворот, раз-два-три…». Но скоро затихли и они.
Разрушенная башня опустела. И в тот миг, когда легкая, как весенний мотылек, душа метнулась в синеву, протрепетала крылышками над тянущимися прочь по разбитым дорогам стенобитными машинами, обозами, пыльными крупами усталых лошадей и дремлющими в седлах воинами, не было никого рядом с маленьким изломанным телом обманщицы, что дерзнула примерить тяжелый венец судьбы. Не было никого, кто закрыл бы ее светло-зеленые глаза, убрал с лица спутанные волосы. Только едва различимая тень – Белая княжна – незримо стояла над своей незадачливой преемницей и ветер шевелил складки ее платья, белизна которого, казалось, текла на серые каменные плиты крепости, которая не падет никогда.
Последний бой Пса
Маме
– Как же удастся тебе это? – сказала
женщина. —
Ведь придется тебе сражаться с человеком,
который так же силен, так же славен,
так же страшен, так же ловок,
так же благороден, так же неутомим,
так же могуч, так же смел [11].
Брат мой – разжигатель розни, храбрейший в битве, сплотитель войск.
Брат мой – наводящий ужас орел, чудовищный лев с покрытыми кровью когтями, жуткий медведь, сокрушающий храброго.
Брат мой – цель и путь к цели, вождь среди вождей и герой для героев, стена нерушимая и всесокрушающая волна.
Гласит молва, лишь три недостатка у него – слишком молод, слишком горд, слишком прекрасен.
Когда он со мной, то встань против нас хоть девять раз по девять сотен бойцов отважных с тяжелыми острыми копьями, крепкими, блещущими серебром щитами и разящими громом мечами, – я лишь рассмеюсь, бросаясь в хмельной водоворот сражения.
Когда он со мной, то пусть от вражеских стрел в безоблачный летний полдень станет темно, как в ночь Самайна, и заколосится поле остриями их дротиков, и оглохнет всякий на лигу вокруг, заслышав грохот их боевых колесниц, – я лишь кивну, встретив его спокойный взгляд.
Когда он со мной, то в каждой моей жиле – сила ста быков, в каждом движении – скорость солнечного луча и в каждом ударе – жестокая, быстрая смерть, а значит – кто против меня?
Брат мой, любимый брат.
Брат, несчетное число раз убивавший меня.
Брат, несчетное число раз убитый мною.
* * *
– Каким оружьем сразимся мы сегодня?
Голос брата ровен и спокоен. Кажется, что он приехал на дружескую пирушку, и выбор стоит между несколькими сортами хмельного. Только вот не будет сегодня ни золотистого меда, ни темного пива, ни мутной браги. Не под стол, отсыпаться, упадет проигравший, и не вино из кубка хлынет на землю, пятная ее алым.
Я пожимаю плечами и так же спокойно отвечаю:
– Тебе решать. Ты подъехал первым.
– Шпага и дага.
Минуту спустя колеты, шляпы, перевязи сброшены на землю, а мы кружим по небольшому пятачку утоптанной земли, и четыре смертоносных клинка ищут бреши в безупречной обороне.
В бою с использованием шпаги и даги куда больше неожиданностей, ведь необходимо распределять внимание сразу на два угрожающих вам клинка, которые могут ударить с любой стороны, да и предугадывать действия противника вдвое труднее. Выпад – защита – контрвыпад, отраженный в тот же миг, – и опять короткие крадущиеся шаги, и опять настороженное ожидание хоть малейшей ошибки. При нашем мастерстве шаг на полстопы ближе, чем нужно, в атаке, или локоть, поднятый на полпальца выше, в защите, почти наверняка означает рану. Порой – смертельную. А потому каждое движение выверенно до волоса, и глаза неотрывно следят не за оружием противника – за его глазами, стараясь уловить, почувствовать, опередить. Так можно танцевать очень долго, и я готов. В конце концов, мне торопиться некуда. А вот